Хотя нельзя сказать, что дон-жуанство “мещанина” приносит ему одни лишь дивиденды. Тот же Есенин, приехав в Америку с Айседорой Дункан и обнаружив на первых полосах американских газет свою фотографию, был в бешенстве, когда выяснилось, что газеты оповещали не о приезде великого русского поэта, а о приезде мужа Дункан.
Честолюбие вообще страшно мутит чистоту переживаемых 3-й Волей сексуальных ощущений. Забравшись под одеяло, она не столько тешит плоть, сколько властвует и властвует зачастую не над тем, кого держит в обьятиях, а над тем, кого сей предмет презентует.
Тема любовно-брачных пристрастий “мещанина” безбрежна. Поэтому отмечу еще только одну черту его психологии — склонность к мезальянсу. Ни в любви, ни в браке 3-я Воля не ищет себе ровни. Она либо по-бальзаковски отдает предпочтение тому, кто старше, богаче, знатнее, либо наоборот — тем кто младше, беднее, плебеистей (набоковским “нимфеткам”). И механизм таких разнонаправленных пристрастий достаточно прозрачен. В душе “мещанина” легко и естественно уживаются инфантильность и деспотизм, поэтому в какую бы сторону ни был направлен мезальянс, он всегда отвечает той или иной потребности 3-й Воли. Главное, чтобы это был мезальянс.
3-я Воля принципиально не признает своих ошибок и вин. Хотя в 90 случаях из 100 виновата бывает и ошибается именно она. Из сказанного вместе с тем не следует, что в глубине души “мещанин” не сознает истинного положения вещей. Наоборот. Сознает и очень хорошо, но признание своих ошибок и вин для него невозможно, так как для сознания “мещанина” оно равносильно признанию своего ничтожества. Хотя как раз именно такое запирательство и выдает его слабость. Одна из близких Гумилеву женщин писала: “Был он довольно упрям, что тоже скорее свидетельствует о слабой воле. Сколько я ни встречала упрямых людей, все они были слабовольны.
Гумилев признавался: “Я знаю, что неправ, но сознаться в этом другому мне трудно. Не могу. Как и просить прощения.”
Возвращаясь к теме сочетания 3-й Воли с высокостоящей Физикой, хочется заметить, что запирательство в этом случае сочетается с попытками вещественным путем, подарками загладить свою вину. Например, один из знакомых Гоголя, будучи в Риме, как-то крепко поспорил с ним и дальше произошло вот что: “…после немногих задумчивых шагов Гоголь подбежал к первой лавочке лимонадчика, раскинутой на улице, каких много бывает в Риме, выбрал два апельсина и, возвратясь к нам, подал с серьезной миной один из них мне. Апельсин этот меня тронул: он делался, так сказать, формулой, посредством которой Гоголь выразил внутреннюю потребность некоторого рода уступки и примирения.” Систему в поведении Гоголя могу подтвердить личным опытом. Одна моя знакомая, у которой 3-я Воля сочеталась с 1-й Физикой, в очередной раз нахамив своему сожителю, сразу же после ссоры бежала покупать рубашку в соседний магазин. Не извинилась она ни разу, но у сожителя со временем скопилась внушительная стопка рубашек.
Все двоится в душе “мещанина”. Раздвоенно и отношение его к славе. С одной стороны, он, юродствуя, любит вслед Пушкину повторять что слава — всего лишь яркая заплата на жалком рубище, а с другой — никто не испытывает более горячечной жажды славы как 3-я Воля. И уж коль выпадает случай прославиться, она пьет чашу славы, не отрыгивая и не испытывая пресыщения. Однако вот парадокс: как бы ни была всенародна и громка хвала, внимает ей “мещанин” всегда не без тайной горечи, и вино славы для него всегда немного отравлено. Во-первых, постоянно кажется, что ее мало, и звучание “алилуйя” можно было бы еще немного форсировать. Во-вторых, в глубине души “мещанин” сам не верит, что достоин такого признания, и это тоже добавляет значительную ложку дегтя в триумфальную бочку меда. Наконец, в самом могучем, согласном и многочисленном хоре славящих всегда сыщется, пусть один, истинный или мнимый недоброжелатель — этого довольно, своей единственной кислой миной он разом отравит “мещанину” весь праздник. Как очень точно сказала Ахматова о Сталине, что он “весь день слушал “ура” и что он корифей и генералиссимус, и как его любят, а вечером какой-нибудь французик по радио говорит про него: “Этот усач…” — и все начинай сначала.”
3-я Воля обожает титулы, звания, дипломы, награды. Ей кажется, что они — тот панцирь, что оградит ее слабое, больное, психическое тело, что они — те сертификаты, что удостоверят полноценность ее существа, изнутри ощущаемого как неполноценное (Брежнев).
Впрочем, и здесь не обходится без юродства. Римский историк писал о только что вступившем на престол Тиберии: “Хотя верховную власть он без колебаний решил тотчас и принять и применить, хотя он уже окружил себя вооруженной стражей, залогом и знаком господства, однако на словах он долго отказывался от власти, разыгрывая самую бесстыдную комедию.” Разумеется, римлянам крупно не поздоровилось бы, откажись они участвовать в этой комедии и поднеся титул императора кому-нибудь другому. Но и Тиберия надо понять — не поломаться он просто не мог.
