Если же судьба обделяет “мещанина” званиями, то случается, что зуд тщеславия доводит его до прямого подлога. Пример Бальзака, самовольно приставившего к своей плебейской фамилии дворянскую частицу “де”, общеизвестен. Для сравнения: Гете, с его 2-й Волей, заслуженно получив дворянство, еще долго подписывался просто Гете, без аристократической частицы “фон”.
“Мещанин” — человек толпы. Возглавлять людские движения у него не хватает самоуверенности, стоять на обочине не хватает независимости, поэтому “мещанин” обычно составляет самую толщу социальных движений, среднюю их часть. Он — тот балласт общества, который невероятно трудно сдвинуть, а, сдвинув невозможно остановить.
3-я Воля по-своему любит толпу и поначалу чувствует себя в ней уютно. Оказавшись среди себе подобных, она думает, что сумма слабаков в состоянии сделаться большой силой, что верно лишь отчасти. А кроме того, передоверив в толпе свой больной дух чему-то более сильному и значительному, чем она сама, 3-я Воля начинает легко дышать, считая, что тем самым освободилась от тягостной ответственности за себя и других, от мучительной необходимости ежедневного самостоятельного выбора.
Однако “мещанин” не был бы самим собой, если бы, ощущая комфортность растворения своей ранимой личности в толпе, одновременно втайне не бунтовал против нее и не стремился вырваться. Утрата индивидуальности — мечта и боль 3-й Воли. Писатель Замятин под впечатлением революции 1905 года писал невесте: “Да ведь это почти счастье! (…) Когда что-то подхватывает, как волна, мчит куда-то и
Отдадим должное, “мещанин” талантлив, как никто. И на то есть минимум три причины. Во-первых, положение остальных функций на ступенях психической иерархии дает ему силу и раскованность в любом виде творчества. У “мещанина” барахлит мотор творчества — Воля, но зато весь набор инструментов для разных операций: интеллектуальных, художественных, материальных — вполне свободен. Во-вторых, тонкость психической организации 3-й Воли в целом придает этому творчеству изысканный и рафинированный оттенок. Наконец, 3-я Воля талантлива уже потому, что она скрытно, но бешено и ненасытно честолюбива.
Может показаться, что есть некое противоречие в утверждении о возможности таланта при отсутствии сильного личностного ядра. Но на самом деле никакого противоречия здесь нет. Бердяев писал: “Андрей Белый, индивидуальность необыкновенно яркая, оригинальная и творческая, сам говорил про себя, что у него нет личности, нет “Я”. Иногда казалось, что он этим гордится. Это только подтверждало для меня различия между индивидуальностью и личностью”. Совершенно верно замечено. Яркость индивидуума — это еще не гарантия сильной личности, и могучий талант совсем не обязательно тождественен могучему “Я”. Или, как гениально выразилась Фаина Раневская: “Талант, как прыщ, может и на заднице вскочить.”
Вместе с тем и таланту “мещанина” есть предел, невидимо очерченный его же 3-й Волей. При всей смутности панегирической терминологии, не способной отделить дарование от таланта, а талант от гениальности, можно с уверенностью сказать, что путь гениальности, подлинного откровения — не “мещанская” стезя. Дело в том, что творчеству 3-й Воли непременно сопутствует элемент “попсовости” коньюнктурности, т. е. внутренней развернутости к мнению толпы, элемент страха перед общественной оценкой, гирей висящей на его руках. Каким бы радикалом в искусстве, науке или на производстве не выглядел “мещанин”, он всегда знает, что он не один, но в некой толпе и исполняет определенный социальный заказ. Неспособность к подлинной независимости — беда 3-й Воли не только в быту, но и в творчестве, плоды которого в высших своих проявлениях пусть блистательная, но “попса”.
Внешняя сторона душевного облика 3-й Воли хорошо передана в одном описании Гоголя, сделанном его современником: “Во всей фигуре было что-то несвободное, сжатое, скомканное в кулак. Никакого размаха, ничего открытого нигде, ни в одном движении, ни в одном взгляде”. Характерные для 3-й Воли внутренняя несвобода и скомканность духа, проявляющиеся в мимике и пластике, действительно очень типичны.
