– Ну да, конечно. – Выйдя из мотеля, Джон глубоко вдохнул в себя свежий утренний воздух. – Ты чувствуешь, как пахнет осенью? Её ещё не видно ни по листве, ни по небу, но я её уже ощущаю. Год вступил в пору увядания. Красиво стареть может только природа. Состариться и умереть с тем, чтобы возродиться вновь. Лучше всего это наблюдать там, – сказал Джон, указывая рукой на север, – за тысячу километров отсюда. Летний зной там скроется за продолжительными дождями, на смену которым придет снег и мороз, который в свою очередь сдаст свои позиции весне, и всё пойдет сначала. У нас в Центре нет такого контраста. А южнее, за морем и подавно – вечное лето.
– Ты романтик? Не вяжется со стилем твоей группы, – заметил Максим.
– Если мне предстоит состариться, я буду писать блюз и стану выступать перед публикой, не поднимая своего зада с мягкого стула.
– Ты говоришь так, словно уже устал жить.
– Бунтарь, остающийся жить долгие годы после начала своего бунта либо сдает свои позиции, и конец его будет жалок и скучен, либо его бунт был не столь искренен, как он сам того желал бы.
– Это всего лишь предположение.
– Это жизнь, – грустно произнес Джон.
– Жизнью управляешь ты, – уверенно заявил Максим. – Пойдём, перекусим перед дорогой.
Несмотря на короткий сон, Максим не чувствовал усталости. Он находился в состоянии легкого возбуждения, он был настроен на действия, действия на поиск, поиск на цель.
– Ты готов? – весело спросил он Джона после завтрака.
– Знаешь, – проговорил Купер, – возможно, то, что мы затеяли, во что влипли, как и то, к чему это может в дальнейшем привести, не даст мне больше повода к размышлениям о…
Купер запнулся, не зная, как продолжить.
– О блюзе, – помог ему Максим.
– Да, и о блюзе, – рассмеялся Джон.
– Я тебе всё равно не поверил. Утро хоть и мудренее, но лично меня по утрам редко посещают оптимистично поставленные мысли. Это, возможно, натура такая.
– У нас?
– Да, у нас.
– Но не сегодня.
– То есть?
– Сейчас ты настроен решительно.
– Я долго готовился, – Максим улыбнулся. – Ну, погнали.
Мотор зарычал, и автомобиль, выпустив из-под колес прощальный клубок пыли, понёсся на восток.
– Если Ветреный крупное поселение, то какие же округа считаются малонаселенными? – спросил Максим, как только они выехали за черту городка.
– Ты имеешь в виду города и деревни? Что ты пытаешься объясняться официальными терминами? Неудобно.
– Но и неправильно.
– Макс, экскурс в историю. Короткий. Когда-то давно, давным-давно, Ветреный, если бы он тогда был, ты с полным правом назвал бы городом, и это было бы официально. Более того, он мог бы находиться на территории государства, отличного от государства, на территории которого находится Центр, и один и второй. Но времена меняются. Стерты все границы между государствами – их нет, есть одно государство – Город, стерты различия между нациями, есть одна нация – граждане Города. Я тебе честно скажу, что такое нация я толком не знаю, могу предположить, что я, Акира и Белоснежка разных наций, но это мне кажется нелепым. Стерты границы между религиями – есть одна религия – есть Бог и всё. Я атеист, и, в принципе, это мне, вообще, абсолютно по боку. Я это специально изучил недавно, чтоб говорить с тобой на одном языке. О государствах, религиях, нациях никто не помнит и, в большинстве своем, и не знают. Это незачем. Так поставлено. А округа называть городами просто удобно.
– Никак не доберусь до вашей истории.
– Да не надо засорять себе мозг. Всё, что нужно, ты со временем узнаешь, или привыкнешь. А то привыкнуть, я смотрю, у тебя никак не получается. Ты и географию не знаешь, если говоришь такие вещи о Ветреном. Ветреный совсем не большой город. Так, городок, городишко. Вообще, Город разбит на огромное количество округов, называй их, как хочешь, хотя есть города с населением до миллиона, все остальные, близлежащие – это округа подчинения. В общем, всё просто. На юге не одно море. Там острова, которые также называются округами, там есть такие острова, что делятся на несколько округов. И так далее и тому подобное.
– А зачем вам армия, если вы один Город. С кем вы воюете?
