– Однажды, – объясняет она, – во время бомбардировки города (а у нас здесь было много заводов) мы набились в подвал пивоварни, нас окружали бочки с элем и наверняка кое-кто из твоих сородичей. Я бомбежек не боялась, но другие дети плакали, потому что их питомцы остались дома. И так я из-за этого рассердилась, что начала петь «Над радугой». И, представляешь, через пару куплетов уже все подпевали. Мы пели и пели, пока не прозвучал отбой тревоги. Тогда мы ушли из этого места, еще не подозревая, что оно останется для нас особенным и что мы будем мысленно туда возвращаться годы спустя. Когда мы выбрались наружу, небо полыхало огнем. Все вокруг горело, воздух резал глаза. На некоторых участках пути нам с мамой приходилось закрывать рукавами нос и рот. Кое-где улицы превратились в сплошные груды обломков, но, подходя ближе, мы замечали среди кирпичей разные вещи, стулья, осколки пианино, одежду… ну и всякое другое, конечно… совсем непохожее на то, как оно выглядело при жизни. Но мама так держала меня за руку, что я верила: с нами ничего ужасного не случится.
Хелен постукивает пальцем по носу тапка, и серая мордочка выныривает.
– Через пару лет после войны я упала в глубокую яму. Как тебе такое? И тогда я тоже пела «Над радугой». Вот поэтому-то я и торопилась вытащить тебя из раковины, чтобы ты запомнил эту песню на случай, если во что-то подобное вляпаешься.
Час спустя, когда все зрители Би-би-си-Два узнают правду о так называемом волшебнике, мышь бесстрашно топчется в пяточной зоне тапка, привставая на задние лапы, точно на корме гондолы.
Хелен чувствует, как учащается ее дыхание.
– Я-то думала, мыши всего боятся.
Зверек сопит. Передние лапы сложены под мордочкой. Мех на животе мягкий, как детские волосы.
– Если ты просишь еще орехов, тебе хватит, я считаю. Сама бы не прочь весь день уписывать бейкуэллские пироги, но куда бы это нас завело?
По окончании фильма Хелен следит за титрами. Вглядывается в список имен, ничегошеньки не зная о тех, кто когда-то эти имена носил. Поворачивается к мышке, которая тихо сидит рядом с ней в тапке, как будто тоже смотрит телевизор.
– Единственное утешение для того, кто остается последним, – признается она, – это знать, что твоим самым близким людям не придется страдать так же, как ты страдаешь из-за их отсутствия.
Она откидывается на диванную подушку. Скрещивает руки на груди. У нее нет ни малейших сомнений, что в приюте ему будет лучше. Она поступает не так, как хочет, а так, как должно.
Пора ужинать, и Хелен относит тапок обратно в раковину. Как только она его ставит, зверек вылезает и неторопливо шествует к бутылочной крышке. Пьет, отчего вода идет рябью. Хелен представляет себе, как капли размером с дождинку увлажняют ему горло и скатываются в крошечный желудок. Прихватив по пути кусочек еды и не бросив взгляда наверх, мышь проскакивает в свою коробку.
Хелен вынимает из морозилки рыбные наггетсы. Моет пастернак. Самым острым ножом разрезает его посередине. Укладывает половинки на противень вместе с рыбой.
Когда все отправлено в духовку, воображение рисует ей, как Тони из приюта приходит в дом с железной клеткой, облаченный в смердящий хлоркой комбинезон и огромные резиновые перчатки. У него, наверное, длинные волосы и глупое лицо. В какой-то момент придется позвонить ему еще раз, принести извинения и обо всем договориться.
На улице стемнело. По всему дому небольшими зонтиками раскидываются тени.
Перед тем как выложить еду на тарелку, Хелен собирает игрушки с полотенца на коврике в прихожей и приносит их в раковину. Как будто выстраивает миниатюрный цирк. Остается только гадать, разрешают ли в приютах привозить вместе с животными их личные вещи. Или мышей просто не глядя сбрасывают в клетку с другими мелкими грызунами, почти наверняка менее благовоспитанными.
Пока она намазывает пастернак маргарином, мышь вылезает из коробки. Подбегает к колесу. Обнюхивает. Взбирается на него, и по маленькому тельцу пробегает волна от неожиданного движения. Хелен беспокоится, что зверек перепугался, но мгновение спустя он уже носится в колесе как сумасшедший, задрав хвост.
– Ты тогда развлекайся, я пока поужинаю в другой комнате, а потом вместе поедим клубники на десерт. Как тебе план?
Мышь останавливается. Чешет ухо задней лапкой.
Хелен берет поднос.
– Я Хелен Картрайт. По крайней мере, так меня раньше все называли. И я не всегда была такая. Ты меня застал в скверные времена.
Мышь перескакивает на самую высокую площадку синего замка и принимается махать передними лапами, словно призывая на помощь.
– Как тебя зовут, мне никогда не узнать. Но я, наверное, могла бы дать тебе какое-нибудь имя на оставшееся у нас время.
Плюхнувшись на дно раковины, мышь шустро подбегает к лимонадной крышке. Чинно опускает голову, чтобы сделать аккуратный глоточек.
Хелен за этим наблюдает.
– Вот что. Назову-ка я тебя Сипсворт. Звучит как фамилия, такая же старомодная, как я.
