После встречи с безнадежной надеждой французской политики («когда я говорю „гуманизм“, мне отвечают, что я слишком погряз в XX веке, а когда я произношу слово „Европа“, люди хватаются за пистолеты») я выпил с французской актрисой, которую очень любил, известной своими ролями немой. В жизни она говорила, и слово ее было золотом. Она спросила, полегчало ли мне, и сказала, что на нее вновь вышел Голливуд по поводу продолжения фильма о супергерое, в котором ей исключительно удался архетип парижанки.
– Но я думал, что ты там умерла?
– Они хотят меня воскресить. Сулят много денег, но у меня другие планы. Мне хочется снять фильм о моей матери.
– Твоя мать прожила особенную жизнь?
Отпив виски, она ответила:
– Нет, но это была мать.
В голове у меня всплыла фраза сына: «
Она шла на вечеринку по случаю окончания съемок, с чилийцами.
– Будет «Писко сауэр»[78].
Я обожал «Писко сауэр». Она это знала. И все остальное знала тоже.
– Я лучше домой.
– Поверь, – сказала она, – что будет дальше, зависит и от тебя тоже.
– Если бы только мы были в фильме о супергерое.
Она улыбнулась. Мы попрощались, и я пошел домой.
Наверно, все-таки надо было мне упиться «Писко сауэр». Еще на лестнице я услышал те же крики удовольствия, что и вчера. Это не просто парочка занималась любовью, нет, это было настоящее путешествие на край оргазма. То затихая, то возобновляя возню, они как будто методично исследовали возможности наслаждения человеческого тела. Что-то головокружительное. Неужели это поколение, из виртуальной соски вскормленное порнографией, приобрело в реальной жизни некое особое знание? И распространяет его через массовый открытый онлайн-курс?
Я был дома, но стена ни от чего не защищала. В голове вставала череда образов, одни другого стыднее и осязаемее, очень мучительных в накрывшем меня одиночестве. Разумеется, спал я плохо. Проснувшись от лучей солнца, ввалившегося в комнату, окно которой я оставил открытым, чтобы ночь была не такой жаркой, я решил прояснить раз и навсегда тайну этого столь даровитого любовника. С рассвета я был начеку.
Незадолго до девяти я услышал, как отворяется дверь, и кинулся к глазку. Я увидел силуэт молодой светловолосой женщины, не Наны, направлявшейся к лестнице. Я бросился к окну, чтобы проследить за ней. Блондинка, как и Нана, но тоном темнее, с рыжими отблесками. Кажется, этот цвет называют «венецианским». В замшевой мини-юбке и курточке из пестрейшего набивного ситца. Лица ее я не разглядел.
Нана любит девушек?
Нет, она любила всех. В следующие дни я видел настоящее дефиле! Парни и девушки разных возрастов, но все моложе меня. Мне никак не удавалось убедить себя, что это, в конце концов, могли быть ее однокашники, приходившие с ней поработать. Нет, никак.
Вот я и стал шпионить. Быть может, подсматривая за чужой жизнью, отчасти возвращаешься к жизни сам?
Есть ли у Наны фамилия? Да, Атанис. Имя отца – Аристид. Во Всемирной паутине нашлось о нем немного, но эта малость о многом говорила. Одно из крупнейших состояний в Греции. Кризис ему нипочем. Он владеет несколькими судоходными компаниями, играет также заметную роль в энергетике и финансах со своим инвестиционным фондом Lake Stymphalia. Да, кризис ему нипочем, но он все же пытается уменьшить его последствия: Аристид Атанис продолжает традицию эвергетизма, восходящую к Античности и возрожденную арматорами Аристотелем Онассисом и Ставросом Ниархосом. Как и они, Атанис – благодетель своей страны: в Афинах он строит школы, оснащает больницы, финансирует оперные театры, превращает тюрьмы в музеи. Но не фотографируется. Ни одного его снимка.
Я больше не видел Нану. Зато видел девушку в набивном ситце. На этот раз анфас, когда она выходила из дома, а я входил. На ней была черная футболка с закатанными до плеч рукавами, брючки до того в обтяжку, что казались ее кожей, винтажные сапожки и множество браслетов на руках; длинные светлые волосы, перекинутые через правое плечо, удерживала шапочка. Она улыбнулась, посмотрев мне в лицо, но не сказала ни слова.
Однажды вечером, разбитый после аврала в редакции, где все крутилось вокруг шансов на выживание принцессы Европы и новых кадров с потерявшего ориентиры Востока, я пил энергетик возле дома, устраивая по телефону возвращение сына в Париж, как вдруг увидел Нану, сияющую, явно расцветшую от бурных ночей. «Как быть женственной в кроссовках?» – вопрошала обложка журнала в витрине газетного киоска. Созданная изначально для спорта, эта обувь действительно стала в годы, когда происходит наша история, мощным аксессуаром городской моды. Как будто геополитике нестабильности отвечала эстетика кочевничества. Чтобы, чуть что, можно было дать дёру. Нана надела кроссовки в этот день с платьем-рубахой, оставлявшим тело максимально свободным. Она помахала мне рукой. Я не мог смотреть на нее, не представляя себе сплетенных в замысловатых позах тел в море удовольствия.
– Вы в аппетите? – без предисловий спросила она.
Что говорить, сказано в лоб.
