Какая-то девушка преграждает мне путь. На ней длинная юбка и маечка с леопардовым принтом. Густо подведенные глаза, черные волосы скручены в тиару, украшенную плющом. Она протягивает мне свой стакан, я отказываюсь, она настаивает:
– Один глоточек.
Она неотрывно смотрит на меня. Как смотрела бы
– Так это тебя она выбрала? – говорит девушка.
– Вы кто?
– Подруга.
– Архитектор?
– Нет, я танцую. Архитектура тела…
Она смеется. Безумный, пронзительный смех.
– Я, пожалуй, пойду, – говорю я.
– Меня бы это удивило.
Она качает головой и прижимается ко мне. Я чувствую, как расплющились о мой торс ее груди.
– Ты поедешь с ней на ее остров?
Я чую опасность. Что-то выходящее за рамки.
– Вы о чем?
– Ты только берегись. – Она пристально смотрит на меня. – Берегись ее отца.
Я ошеломлен.
– Что вы такое говорите?
– Идем.
Она тащит меня в коридор. У меня кружится голова, и я почти не сопротивляюсь. Я хочу знать. и снова она прижимается ко мне. От нее пахнет мятой. ее груди
– Будь мужчиной и вставь, – выдыхает она.
Голос ее стал совсем низким, хриплым.
– Что?
– Мужчина давит.
Я не понял…
– Ее отец, – шепчет она мне в ухо, – он ужасный. неотразимый, но ужасный. Это твой мир?
Я чувствую ее бедро у себя между ног, оно напирает, она что-то говорит, вроде по-гречески, и мне кажется, я понимаю.
– Ὦ δρομάδε ς ἐμαὶ κύνες, θηρώμεθ᾽ ἀνδρῶν τῶνδ᾽ ὕπ᾽.
«Борзые, за мной, за мною, быстрые! менад мужчины ловят…»[83]
Это бессмысленно. Я прижимаюсь губами к ее уху:
– Что вы несете?
И тут кто-то тянет меня за руку. Это Нана, она бросает девушке короткую фразу по-гречески. Та исчезает с кошачьим проворством, унося с собой свой безумный смех.
– До чего тебя довели… – Говорит Нана, запустив руку в мои взмокшие волосы.
Если б ты знала, детка, какие руины от меня остались. Редко мне случалось видеть столько сострадания в глазах женщины.
– Кто эта девушка?
– Брось, не парься.
Музыка стихла. Воздух неподвижен. Она берет мою голову в ладони, но не приближает свои губы к моим. Я тоже. Мы как две окаменелости. Впору развести огонь.
– Я отвезу тебя, – говорит она.
Это путешествие в прошлое. Путешествие на двух колесах к моим двадцати годам. Когда я открывал новую спальню, новый запах, новое тело, новое содрогание. Я проникну в тайну этой квартиры. Как выглядят другие комнаты, ее кровать? Что лежит на ночном столике? Какие книги, какие вещи? Пас, я думаю о Пас. Я не хочу предавать Пас, я хочу, чтобы ты поняла, Пас, я заново начинаю жить, так надо, для меня, для нашего сына. Я хочу попробовать отдаться на ее волю, она как врач, эта девушка, ей под силу убить болезнь и поставить меня на ноги. Друг, если тебе так больше нравится. Девушка-друг. Если что-то произойдет, что ж, значит, произойдет. Произойдет, или я тоже умру. Лучше маленькая смерть, та, что делает живее, как ты думаешь? Алкоголь гудит в ушах, а звезды уже не точки – линии, как будто я перешел на сублиминальную скорость, сказал бы мой сын, цитируя «Звездные войны». Я вцепляюсь в «Веспу». Хочу заставить замолчать темную сторону.
Мы у меня. На моей кровати. Не на ее. Мне и так пришлось пустить в ход все мыслимые сокровища фантазии, чтобы уговорить ее остаться. Подействовала моя искренность. Я ничего не просчитываю. Не манипулирую. Я просто не могу оставаться один, вот и все. Хочу чувствовать ее тело рядом с моим. Хочу выспаться на ее волосах. Положить голову ей на живот. Я не хочу, чтобы она уходила туда, за стену, откуда доносятся вздохи, стоны, крики, а мне – ничего. Если есть этот жар, то только вместе. Смогу ли я? Я не знаю, как себя вести, чтобы больше не держать дистанцию, как себя вести, чтобы жесты не показались смешными. Я только сказал ей:
– Не разыгрывай со мной Золушку, пожалуйста.
– Золушку?
– Золушка, Синдерелла… Я не знаю, как вы называете ее в Греции. Та девушка, что убегает с бала.
– Σταχτοπούτα.
–
– Ты знаешь, что это изначально греческая сказка?
– Нет.
Кажется, мы поменялись ролями. И теперь мне будут давать уроки. Я лежу, полностью одетый. Смотрю на нее. Она по-прежнему сидит, закинув ногу на ногу, босиком.
– Мне ее рассказывала няня, когда я была маленькой.
– Мне тоже нужна няня, расскажи мне…
