– Чтобы помочь тебе уснуть? – Она улыбается. – Ее звали Родопис, «Глаза розы». Это была красавица гречанка, которую продали в рабство в Египте, чтобы сделать гетерой. Однажды, когда она купалась, сокол украл ее сандалию. Он донес ее в клюве до Мемфиса, где находился двор, и уронил в складки одеяния фараона, вершившего суд. Взволнованный размером упавшего с неба башмачка, государь поклялся отыскать ножку, которой он принадлежал.
– У тебя тоже красивые ноги. Ноги статуи.
Я кладу руку на одну из них. Тонкую, с высоким подъемом.
– Пора спать, – говорит она.
Гасит свет. Я слышу шорох ткани, падающей на паркет. Представляю себе ее. Мне наконец-то хорошо. Я засыпаю, а проснувшись, слышу ее дыхание.
Хочется пить, я бесшумно встаю. Полная луна рассеяла дымку, и я вижу в открытое окно звезды, а на кровати – тело Наны. Она лежит на спине. Простыни спокойным морем клубятся вокруг нее. Она не голая. На ней остались трусики, белые, и короткая маечка – тоже белая, с узкими бретельками. Откуда это ощущение, что она не спит и смотрит, как я смотрю на нее (а я не лишаю себя этого удовольствия), быть может, посмеиваясь надо мной? Правая нога вытянута, подошва левой упирается в икру правой, как пуант. Лежащая танцовщица.
Я стараюсь двигаться как можно тише. Достаю из холодильника бутылку воды. Белесый свет заливает могильно-черный пол кухни. Возвращаюсь и снова смотрю на нее. Медленно вздымается грудь. Я рассматриваю рисунок бедер, текстуру кожи, под луной кажущейся слоновой костью, пупок, едва намеченный. Сажусь на край кровати. Не спеша пью. Вода мне на пользу, напряжение спадает. Выпив всю бутылку, я ложусь рядом с ней. Вдыхаю запах ее волос. Она не шевелится. Может быть, ей нужно время. Я думаю о том, что будет, когда она проснется. Страшусь этого момента. Что мы друг другу скажем? Как спалось? Хорошая была ночь? Почему ты увела меня от леопардовой девушки, которая велела мне быть мужчиной и вставить и говорила, что твой отец давит, вставит, не помню, что она несла, что я расслышал. Для кого ты бережешь твои вздохи, твое наслаждение?
В конце концов я уснул.
Мои опасения о целомудренном моменте оказались излишни, потому что, когда я открыл глаза, ее уже не было. На белизне подушки блестел в солнечных лучах светлый волос.
Еще сохранилось тепло. Она действительно была здесь. Вода течет по моему телу, не нашедшему себе применения. Но какое-никакое начало. Женское тело, ночью, рядом со мной. После смерти Пас я до сих пор не мог спать с другой женщиной.
Я звоню сыну в Нормандию. Говорю ему, что скоро приеду. Он спрашивает, что будет с Сирией.
– Не надо так много смотреть новости.
– Ее разделят на несколько частей?
– Да.
– А как же сделают границы? Реки и горы ведь нельзя передвинуть?
– Да нет.
– Так как же быть?
– Просто натянут колючую проволоку. Или построят стены.
Мое объяснение его убедило. Что он обожает сейчас, так это рисовать карты. И для него границы в первую очередь – естественные. Между Францией и Испанией высятся Пиренеи, Рейн отделяет Францию от Германии, Ла-Манш – Францию от Англии. С «Исламским государством», что правда, то правда, все сложнее. Я спрашиваю, какие у него планы на сегодня. Он отвечает, что пойдет смотреть фейерверк.
– А ты, папа, пойдешь смотреть?
– Хотелось бы.
– Но ты совсем один, да?
Я не отвечаю. Он продолжает:
– Если пойдешь, смотри осторожней.
– Почему я должен быть осторожней?
– Вдруг там будут террористы, – говорит он бесстрастно. Тон почти до жути ровный.
– Почему ты об этом говоришь?
– Потому что они любят, когда люди собираются вместе. Так можно убить больше народу.
Этот мальчик все понял.
– Я буду осторожен. Но ты же знаешь, армия не дремлет, она следит за ними.
– Ага.
Я не нахожусь с ответом. А он все о том же:
– В тот раз, когда я тебя спросил, какая у них религия, ты сказал «глупость». А я слышал, что они мусульмане.
– Есть мусульмане, а есть и христиане, индуисты, иудеи…
– А те, которые мусульмане, они шииты или сунниты?
М-да, у нынешних детей уровень притязаний в области геополитики, истории и философии поразительно высок.
– Есть шииты, есть сунниты. Такие есть во всех религиях. Но скажи-ка, ты знаешь разницу между суннитами и шиитами?
– Дедушка мне объяснил.
– Вот как? Дай мне его.
Я слышу стук положенной трубки, потом пронзительный крик: «Деедуууууля!»
Мне вообще-то сейчас не до дискуссии о шиизме, но я должен сказать отцу, чтобы он умерил свой пыл, объясняя внуку устройство мира.
– Как поживаешь?
Мой отец. Который в мои пять лет рассказывал мне о тектонических сдвигах и плейстоцене[84].
– Ты говорил ему о шиизме и суннизме?
– В самых простых выражениях, если это тебя успокоит.
– Нет, не успокоит, говори с ним о чем-нибудь другом. Сколько можно забивать головы нашим детям религией?
– От кого я это слышу? Я читал твою газету на этой неделе, прямо скажем, вы только об этом и пишете.
– Мы лишь излагаем факты, освещаем их. Я не виноват, что сейчас говорят только о религии…
