— Они…неполные. Старые ведомости по зарплате есть, пара внутренних приказов о его назначениях — тоже. Но самое главное — его приказ об увольнении…точнее, его копия. Очень нечеткая. И причина указана максимально расплывчато — что-то вроде «по соглашению сторон в связи с реорганизацией». Звучит как чушь. А оригинала нет, все бумаги из архива пропали. Понимаешь, Сирена? Без оригинала этой бумаги, без четкой причины увольнения, да еще и такой скорой, нам никто не поверит, что его убрали не просто так. Это выглядит как обычная текучка кадров.
Сирена нахмурилась, но быстро взяла себя в руки.
— Черт с ней, с бумажкой! — отмахнулась она. — У нас есть сам Дэвис. Я его уже раз прижала, заставила слить кое-какую информацию. Думаю, он будет рад сотрудничеству и сейчас, особенно если правильно надавить. Он трус. Если надо, я прижму его еще раз, и он выложит все как на духу, со всеми оригиналами и подробностями.
Хендерсон посмотрел на нее с явным сочувствием, что было совсем на него не похоже.
— Боюсь, это будет затруднительно, Сирена, — сказал он тихо. — Уолтер Дэвис пропал. Вчера вечером не вернулся домой с работы. Телефон отключен. Квартира пуста. Жена заявила в полицию сегодня утром. Он исчез. Испарился.
Воздух в кабинете мгновенно похолодел. Уверенная усмешка сползла с лица Сирены.
— Пропал? — переспросила она ледяным тоном.
— Да. И это очень нехорошо, — Хендерсон потер переносицу — я буду держать тебя в курсе, если что-то узнаю. Но…будь осторожна, Сирена. Пожалуйста. Не наломай дров. Такое чувство, что мы наступили на что-то очень серьезное, и оно начало огрызаться.
В его голосе прозвучала не просто обеспокоенность, а почти просьба, и какая-то глубинная тревога, будто он знал или догадывался о чем-то большем, чем говорил. Он еще раз посмотрел на Сирену долгим, тяжелым взглядом и вышел.
Как только дверь за ним закрылась, Сирена резко вскочила. Ее лицо исказила гримаса холодной, неконтролируемой ярости, которую я видел у нее впервые. Она не кричала, не била кулаком по столу. Она просто замерла посреди кабинета, ее пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки, а глаза превратились в две щелки, мечущие молнии. Вся ее обычная язвительность, цинизм, контроль — все слетело, обнажив чистую, концентрированную злость.
— Пропал… — прошипела она сквозь зубы — они его убрали. Суки! Они его убрали!
И я понял, что игра действительно стала смертельно опасной. И мы только что потеряли ключевую фигуру.
Ярость на ее лице была пугающей, но знакомой — это была та же холодная, концентрированная злоба, которую я уже видел, когда она говорила о «Фениксе» или своих врагах. Но потом что-то изменилось. Ярость начала уступать место чему-то другому, более глубокому и тревожному. Она несколько раз прошлась по кабинету — не своей обычной уверенной походкой хищницы, а резкими, нервными шагами загнанного зверя. Ее взгляд метался по комнате, словно ища выход или невидимого врага. Она провела рукой по волосам, но жест был не кокетливым или усталым, а каким-то растерянным, почти отчаянным.
Именно в этот момент я увидел ее по-настоящему. Не Сирену — безжалостную акулу пера, не Сирену — властную любовницу, а просто женщину, столкнувшуюся с чем-то, что выбило у нее почву из-под ног. Впервые я видел ее не просто злой или раздраженной, а по-настоящему встревоженной. Почти напуганной. Это слово казалось неуместным рядом с ней, но сейчас в ее глазах, в напряженной линии плеч, в сбитом дыхании читалась именно эта эмоция. Она выглядела почти загнанной.
И тут она резко остановилась и посмотрела на меня. Ее взгляд был колючим, обвиняющим.
— Это ты! — выплюнула она, и слова ударили меня, как пощечина. — Ты слишком много болтал, Морган! Наверняка наследил где-то, когда копался в их грязном белье! Они поняли, что мы подобрались слишком близко, и убрали его! Из-за твоей неосторожности! Из-за твоей чертовой наивности!
Обвинение было несправедливым, я это знал. Я действовал максимально осторожно, следовал ее инструкциям. Но логика сейчас была бессильна. Это был срыв. Ее страх, ее бессилие перед внезапным препятствием искали выход, и я оказался самой близкой мишенью. Она перекладывала свою тревогу на меня, потому что признать собственный промах или просто столкновение с силой, превосходящей ее, было для нее немыслимо.
Но глядя в ее глаза в этот момент, я видел не только гнев. За этой вспышкой ярости проступила глубокая, изматывающая усталость. Та самая, которую она так тщательно скрывала за маской цинизма и неуязвимости. И да, мне не показалось — там был и страх. Не панический ужас, а холодный, расчетливый страх профессионала, понимающего, что ставки смертельно высоки и что противник только что сделал очень сильный ход. Она поняла, что Дэвис был не просто свидетелем, он был ключом, и этот ключ у них отобрали.
Инстинкт сработал быстрее разума. Я шагнул к ней, протянул руку и осторожно коснулся ее плеча. Я не знал, что сказать. Слова казались пустыми и неуместными. Я просто хотел показать, что я здесь, что она не одна в этой внезапно ставшей ледяной комнате.