— Я люблю тебя, Сирена — сказал я. Тихо, но отчетливо. Каждое слово было правдой, выстраданной, неожиданной даже для меня самого, но абсолютно неоспоримой в этот момент.
Она замерла, словно ее ударили. Ее лицо вытянулось, глаза широко распахнулись, в них плеснулось абсолютное, оглушающее изумление. Она несколько раз моргнула, словно пытаясь смахнуть наваждение. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Она смотрела на меня так, будто я только что заговорил на марсианском языке или превратился в розового слона. Весь ее контроль, вся ее броня, весь ее цинизм — все это рассыпалось в прах за одно мгновение.
— Что? — наконец выдохнула она. Голос был слабым, растерянным шепотом, какого я никогда у нее не слышал — что ты…сказал? Повтори.
Я смотрел в ее пораженные, широко раскрытые глаза, в которых плескалось неверие, смешанное со страхом и чем-то еще, чему я не мог подобрать названия. Маска спала окончательно, и под ней была не просто раненая женщина, а кто-то совершенно потерянный, оглушенный моими словами так, словно они были не признанием, а ударом.
— Я сказал, что люблю тебя, Сирена — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, уверенно, не оставляя места для сомнений. Я не отводил взгляда, впиваясь в ее зрачки, пытаясь передать ей всю ту странную, мучительную, но неоспоримую правду, что вдруг стала ясна мне самому в этом прокуренном кабинете, пахнущем дорогим виски и ее отчаянием.
— Люблю — повторил я еще тише, но настойчивее — несмотря на…или, может быть, даже благодаря всему.
Я сделал шаг к ней, сокращая расстояние, которое она так отчаянно пыталась снова выстроить между нами.
— Помнишь нашу первую встречу? Ту подсобку? — Ее глаза метнулись в сторону, она явно помнила — ты тогда сказала, что секс — это просто функция, способ сбросить напряжение. Инструмент. И знаешь, что? Ты была права. Ты использовала его как инструмент. Чтобы шокировать меня, подчинить, показать, кто здесь главный — я видел, как она напряглась, ожидая упрека. Но я продолжил — но это было…по-своему честно. Ты не лгала, не притворялась. Ты показала мне часть своей правды. Своей силы. И своей боли. Уже тогда я почувствовал, что за этой агрессией что-то скрывается. А твои «уроки»? Твой вечный контроль? — я невесело усмехнулся — ты думала, что делаешь из меня свое оружие, свою марионетку. «Мир — дерьмовое место, Морган, привыкай». «Справедливость — сказка для детей». «Эмоции — слабость». Ты вбивала мне это в голову, пытаясь сделать таким же циником, как ты сама. Чтобы я выжил в твоем мире. И я почти поверил — я покачал головой — ты говоришь, что стремишься к тотальному контролю, потому что это твоя суть? Я внимательно посмотрел на нее, вспоминая анализ Хендерсона, ее собственные слова о Харрингтона, и то, что я видел сейчас в ее глазах.
— Нет, Сирена. Ты стремишься к контролю, потому что до смерти боишься его снова потерять. Боишься той боли, того бессилия, которое испытала когда-то. Твой цинизм — это броня, которую ты надела, когда мир разбил твою веру в справедливость. Твоя сексуальная агрессия — это способ держать дистанцию, оставаться главной, не показывать уязвимость, которую ты считаешь смертным приговором.
Я видел, как ее дыхание стало прерывистым, как она сжала кулаки. Она хотела возразить, съязвить, снова спрятаться за сарказмом, но слова застревали у нее в горле.
— Ты думаешь, я не видел твоих масок? — продолжил я, подходя еще ближе — блестящая, безжалостная журналистка. Холодная доминантная любовница. Расчетливая светская львица. Я видел их все. Но я видел и другое. Я видел твой страх, когда упоминал Харрингтона. Я видел твою растерянность после погони, когда ты говорила про «затыкание дыр». Я видел твою настоящую боль сегодня вечером. Ты можешь сколько угодно называть себя чудовищем, Сирена. Можешь говорить, что от тебя одни проблемы. Что ты затягиваешь все хорошее в черную дыру — я сделал паузу, заглядывая ей в душу — но я вижу не чудовище. Я вижу женщину, которая отчаянно борется со своими демонами. Женщину, которая способна на невероятную силу и острый ум, но прячет под ними глубокую рану. Женщину, которая своей изломанной, жестокой заботой пыталась меня защитить…даже от самой себя. И эту женщину…со всеми ее трещинами, шрамами, загонами и непробиваемой, казалось бы, броней…я люблю.
И тут она сломалась. Не криком, не истерикой. Тихо, почти беззвучно. Крупные, тяжелые слезы просто покатились по ее щекам, одна за другой, оставляя темные дорожки на бледной коже. Она не пыталась их утереть, не отворачивалась. Она просто стояла передо мной, дрожа всем телом, и плакала — искренне, горько, с каким-то детским, безнадежным отчаянием. Вся ее сила, весь ее контроль, весь ее сарказм — все исчезло, смытое этими слезами. Осталась только чистая, незащищенная боль.