«Противник» воспользовался очередным зарядом ливня, и его контратакующие танки возникли из дождевой завесы внезапно и близко. Наверное, Николай растерялся бы, не будь он предупрежден о возможной опасности. Но именно потому, что он ждал ее, палец машинально нажал тангенту переключателя радиостанции, и сигнал тревоги улетел в эфир.
Глубоким маневром контратакующие заходили в тыл роте, и Николай вдруг отчетливо понял: рота наверняка не успеет развернуться и перестроить боевой порядок, чтобы успешно отразить удар. Одна минута может решить все, и эту минуту обязан обеспечить роте экипаж сержанта Сосновского, который пока один видит «противника». Решение пришло мгновенно: показать себя «противнику» и ударить первым.
Николай скомандовал механику-водителю поворот на девяносто градусов, на полной скорости обогнул высоту, которая прикрывала танк, и выскочил из-за нее на фланге контратакующих. Коптелов ударил по ближнему танку почти в упор, тут же ударил еще и еще…
Видно, не зря говорят, что дерзость утраивает численность войска в глазах неприятеля. Линия контратакующих, готовая вот-вот перемахнуть некрутой увал и обрушиться на роту с тыла, вдруг приостановила свой грозный бег, нарушилась, орудийные стволы танков обратились к машине Сосновского. Когда же «противник» разглядел за дождем, что перед ним одна-единственная машина, перестроившаяся рота, словно клещами, уже охватывала его фланги…
Вскоре гроза ушла за степные холмы, но танковый гром еще долго не утихал над бездорожьем полигона. Объявили отбой, и командир роты вызвал Сосновского вместе с лейтенантом. Слегка пожурил за то, что поздно обнаружили контратакующие танки, потом хитровато спросил:
— С чего это вы, товарищ Сосновский, бросились в одиночку на два танковых взвода? С испугу, что ли?
— Так точно, товарищ капитан, испугался, что рота может проиграть бой.
Капитан засмеялся:
— Если так, вы правильно испугались. Почаще вот так-то пугайтесь все будет нормально…
Танки шли за солнцем, и оно словно поджидало их, повиснув над краем степи, — в той стороне, где находился отчий дом Николая Сосновского, где живет красивая девчонка с красивым именем, которая пишет хорошие письма Николаю и хочет знать, как ему служится.
Что ж, она имеет полное право знать это, Николаю Сосновскому служится нормально.
Батальон шел степью, оставляя за собой медленно тающие шлейфы пыли и дыма. Каждый оборот гусениц боевой машины уносил лейтенанта все дальше от городка, от маленькой тихой улицы, где в глубине тополиной аллеи прятался белый трехэтажный дом, к которому были прикованы мысли Сизякова. Ему следовало думать сейчас о марше, о близких боях, о своих солдатах, но он, считавший себя сильным человеком, никак не мог дать собственным мыслям нужный ход. Лейтенант прощал себе слабость, потому что в том белом доме среди тополей, в этот утренний час, возможно, раздался первый крик маленького человека, которому он, Александр Сизяков, подарил жизнь.
От скорости гнулись в дугу антенны, раскачивались задранные в небо пушки машин, слепила пыль, а Сизякову снова и снова виделись растерянные глаза жены в больничной приемной, вспоминалось, как долго она не отпускала его руку. Наверное, сейчас она думает, что ее Сашка где-то рядом, ждет, мучается, поминутно хватаясь за телефон, а Сашка укатил в своей БМП и, случись какая беда, ничем не поможет ей. Впервые лейтенант клял судьбу за то, что даже в такое время она не проявила к нему благосклонности. В нем закипела глухая обида на командиров и сослуживцев — никто из них при выезде в поле даже не спросил о его настроении и желаниях. Хотя бы из вежливости предложили задержаться — ведь он все равно не отстал бы от своего взвода.
В парке боевых машин во время сбора Александр Сизяков был зол и одновременно безразличен к происходящему. Когда ему доложили, что в одной из машин нет защитных комплектов, он сначала махнул рукой, а потом вдруг взорвался и накричал на командира экипажа. Сержант побелел, но Сизяков даже не взглянул на него, не стал слушать объяснений и, не отдав никаких распоряжений, забрался в свою машину. Защитные комплекты принесли, когда уже загудели двигатели. Сизякову доложили об этом, и он опять лишь отмахнулся. Начавшееся учение не вызывало в нем привычного волнения, не сулило радостей и успехов. Для этого следовало целиком отдаться делу, а лейтенант Сизяков был слишком захвачен личными переживаниями. Если бы выезд в поле оттянулся хоть на день!
Рядом, высунувшись из люка, покачивался старший лейтенант Владимир Левшин — заместитель командира роты по политической части. В экипаже Сизякова отсутствовал наводчик-оператор, и перед маршем Левшин с улыбкой предложил свои услуги:
— Работа несложная — справлюсь. Да и свою сподручнее выполнять, находясь в экипаже. Принимаешь, командир?
