Счет времени теперь пошел на секунды и доли секунд: ведь когда высота не превышает сотни метров, а скорость тяжелого корабля трехсот километров, в случае аварии каждое выигранное мгновение может стать решающим. Приборы контроля, эти недремлющие стражи машины, не подвели. Через мгновение после того, как пилоты определили причину вибрации, бортинженер Евгений Алексеев доложил:
— Падают обороты в третьем!
Распоряжение командира последовало немедленно, вместе с оборотами уменьшилась вибрация, но снизилась и скорость машины. Бортинженер доложил о полном отказе третьего двигателя. На лице командира не возникло и тени тревоги, в глазах, устремленных на приборный щиток, читалась спокойная сосредоточенность, и то же спокойствие прозвучало в голосе, когда произнес свое решение:
— Продолжаем полет на двух двигателях.
Второй пилот Борис Приходько кивнул, штурман Александр Павленко невозмутимо колдовал у своих приборов, следя за направлением полета, скоростью и высотой, радист Станислав Васильковский передавал на землю обстановку на борту самолета и решение командира, бортинженер Евгений Алексеев был поглощен контролем состояния двигателей. Все они провели в небе тысячи часов, отлично знали возможности своего «ту» и не сомневались, что он на двух двигателях благополучно донесет их до места назначения.
Однако не прошло и половины минуты, как перед командиром зажглось табло тревоги, и почти сразу раздался предупреждающий голос инженера:
— В гондоле третьего — пожар!
Значит, помпаж не просто вывел турбину из строя, он повредил систему питания топливом — только это могло вызвать пожар. Ситуация стала действительно грозной…
Нет, не беззащитен современный воздушный корабль даже перед таким бедствием, как огонь на борту. Автоматическое противопожарное устройство сработало одновременно с сигналом опасности, а командир все тем же ровным, невозмутимым голосом — словно решал вводную задачу на тренировке — отдавал распоряжения экипажу: полностью отключить третий двигатель, убрать забор воздуха, быть в готовности вручную включить вторую очередь системы пожаротушения…
Пассажиры, слегка потревоженные встряской, успокоились, как только исчезла вибрация, и снова дремали в креслах. Они не ведали, что пятеро советских летчиков во главе с коммунистом Леонидом Трофимовым уже повели борьбу с непредвиденной опасностью за их жизнь, за жизнь корабля и, наконец, за собственные жизни. Но если бы даже кто-то со стороны заглянул в ту минуту в пилотскую кабину, он ни за что не догадался бы об этой борьбе — так спокоен был каждый из пятерых, делающих дело на своем месте.
Первый автоматический «выстрел» не задушил огня в гондоле аварийного двигателя пламегасящей смесью, и Алексеев включил вторую очередь. По распоряжению командира он тут же привел систему пожаротушения в готовность, чтобы при необходимости снова атаковать огонь, но включать третью очередь не потребовалось. Со второй бедой экипаж управился так же уверенно и быстро, как если бы все происходило на учебной тренировке. Впрочем, на тренировках далеко не всегда испытания проходят так гладко… Однако пожар вслед за помпажем, даже потушенный пожар, резко менял ситуацию. С отключенным двигателем можно спокойно лететь на любое доступное расстояние. Но с двигателем, в котором повреждена топливная система и который к тому же загорелся, продолжать полет опасно. Дальний воздушный корабль несет многие тонны горючего, и кто может теперь поручиться, что в полете не начнется его утечка, что где-то снова не проскочит роковая искра? Летчики не знали причины, по которой возник помпаж двигателя. Случайное стечение неблагоприятных явлений в атмосфере? Недосмотр технического персонала при наземном обслуживании машины? А может быть, в сопло двигателя попала крупная птица или даже стая птиц — небо над морем и ночью не бывает совершенно пустым… Во всех случаях, особенно в последнем, повреждения могли быть серьезными, и не только в двигателе. Не заявят ли они о себе через минуту-другую?..
В тот миг, когда вспыхнул сигнал пожарной опасности, Трофимов принял новое решение — возвращаться в аэропорт вылета. Он сообщил об этом экипажу, как только справились с огнем в гондоле третьего двигателя, — на шестой минуте полета. Радист Васильковский немедленно запросил землю, и земля тоже немедленно ответила, что готова принять самолет.
— Скорость — триста, высота — сто! — Это голос штурмана Павленко.
Ошибка исключалась. При такой скорости и высоте невозможно ничего исправить или изменить, если случится просчет. Самолет шел прежним курсом. Для его разворота в направлении покинутого аэродрома нужны были большая высота и скорость, а скорость падала и вместе с нею падала высота — об этом предупреждала система сигнализации, об этом тревожно докладывал штурман.
