Лагунов попытался выйти на связь со своими, но горная цепь позади заглушила его вызов. Он вздохнул, скосил глаза на алую ленту сбоку и снова погрузил взгляд в дымчатую глубину долины, на дне которой возникли очертания аула. Машина, уставшая от высоты и тяжелого груза, словно бы с облегчением дышала мотором, приближаясь к земле.
На окраине селения их встретили вооруженные мужчины отряда самообороны, и Лагунов понял, что появление басмачей уже не было тайной для местных дехкан и оросителей. Может быть, его знакомец Алладад со своей дружиной идет сейчас по следам врагов или подстерегает их где-нибудь на перевале либо в теснине.
Мужчины начали неспешно разгружать машину, доктор-азербайджанец завел степенный разговор с молодым учителем в белоснежной чалме и пожилым козлобородым фельдшером, затем, вскинув на плечо тяжелую сумку с красным крестом, в сопровождении фельдшера ушел к больным. Лагунов с товарищем осматривали машину. Нашли несколько вмятин на борту и рикошетный след пули на переднем бронестекле, — видно, стрелок-снайпер метил в летчика. Подошел учитель, рассматривал вмятины, хмурился, качал головой, потом заглянул в кабину. Шелковая лента алой струйкой стекала по борту, сразу привлекая к себе посторонний взгляд… Лагунов не понял, что сказал учитель мужчинам, только они вдруг прервали работу, обступили летчиков, начали пристально разглядывать их. Встревоженный Лагунов хотел поинтересоваться, в чем дело, но учитель спросил сам:
— Той зимой, когда прогнали Амина, ты возил хлеб в наши горы?
Капитан кивнул.
— Мы слышали о тебе и твоих товарищах. Я не знаю, что правда, а что вымысел в рассказах людей, но знайте — бедняки в здешних горах вам благодарны. Нынче первый урок в школе я начну рассказом о могучих братьях, которые в самое трудное время протянули нам руку. Я расскажу нашим детям о летчике с красной лентой, который привозил нам хлеб и книги и в которого за это стреляли выродки. Да охранит тебя небо от всякой беды.
Не все слова разобрал Лагунов, однако смысл речи был ему ясен, и, кажется, впервые чуть пригасло болезненное чувство невольной вины перед девушкой, чью ленту возил он с собой. Люди знают правду, пусть не всю, но хотя бы главное в ней.
Один из дехкан, прежде чем снова взяться за работу, указал на хребет. Там, в седловине гор, вспухало белое облачко. Учитель снова заговорил:
— Вам нельзя возвращаться. Перевал закрыло мокрым туманом, он рассеется к утру. Ни один из наших мужчин ночью не сомкнет глаз — мы будем охранять вас и вашу машину.
Лагунов не ответил, оглядывая хребет. Учитель, похоже, прав: Лагунов знал, какие туманы и облака в эту пору внезапно сползают со снеговых вершин. Но и оставаться на ночь опасно. Возможно, у басмачей есть свои глаза и в этом ауле; они близко, а сколько их, пока неизвестно. Ночующий на окраине аула вертолет наверняка станет приманкой для бандитов. Уж лучше пересидеть где-нибудь в недоступном месте близ перевала — Лагунов ведь не новичок в здешних горах.
Неясная тревога заставила его обернуться — словно толкнули в спину. От глиняного дувала, ограждающего низкие куполообразные жилища и персиковые сады аула, шел рослый доктор. За ним тянулся всадник на ослике с большим свертком в руках. Женщина в парандже семенила рядом, вцепившись в коричневый халат мужчины, а следом, прихрамывая, спешил козлобородый фельдшер. Товарищ Лагунова усмехнулся, наблюдая за странной процессией, но командир остался серьезным, уже догадываясь, что предстоит. Доктор опередил спутников, отер вспотевшее лицо платком, шумно выдохнул:
— Разгрузили?.. Слава аллаху. Летим немедленно — парнишку спасать надо. Не мог этот козел-фельдшер раньше сообщить, а теперь срочные меры нужны и таблетками не обойтись.
Лагунов стоял около кабины, разглядывая худого унылого человека верхом на ослике с завернутым в серый халат сыном, его маленькую жену в темной парандже, перехватил виноватый взгляд фельдшера, которому, видно, здорово досталось от врача. А в глаза тревожным огоньком плескала красная лента…
— Гляди, доктор, перевал затянуло. Возможно, придется пойти на вынужденную посадку, И сколько просидим там, в холоде и сырости, не знаю. К тому же басмачи… Мы — солдаты, ты — врач, нам собой рисковать положено, а вот ребенком… Ты понимаешь, что заговорят враги, если мы не довезем мальчишку до больницы живым?
Широкие плечи доктора зябко дрогнули, полное лицо словно постарело, он негромко сказал:
— В горах умирает немало детей от болезней и недоедания. Даже революция не в силах изменить этого за несколько месяцев, особенно, если ей мешают. Если умрет еще один, он умрет на руках отца, и никто про нас с тобой не скажет плохого. Мы ведь и в самом деле не боги. Я объясню им, что везти больного нельзя.
Лагунов словно встряхнулся.
— Скажи родителям, что в нас, возможно, будут стрелять басмачи, что машину могут подбить.
