Да, но тут снова — проза. Легла на мое плечо тяжеленная рука, оборачиваюсь — старшина стоит и так смотрит, словно я опять чьи-то инициалы в неположенном месте выцарапываю.
— Ведь самовольно же прыгнул, дьявол, самовольно, да?
— Так точно, товарищ старшина! — рублю в ответ, словно он все еще мой начальник.
— А вы, товарищ сержант, — обернулся он к командиру экипажа, когда машину в засаду ставите, не забывайте, что она следы оставляет. Счастье ваше — свой вам в лесу попался… И вы, товарищ Найденов, не забывайте: если громкие вздохи уместны на свидании с девушкой, это не значит, что, сидя в засаде, можно дышать, как лошадь.
Вот: пропесочил и уж после стал обнимать. Старшины, видно, до конца жизни не меняются. Когда обнимал меня, шепнул: «Молодец, одобряю твой выбор. Отслужишь — милости просим в наш колхоз. Но про грибок помни. Любовь свою уважать надо. Если же о ней сообщают на стенках да на заборах, какое тут уважение? И какая любовь!..»
Ну, потом… Впрочем, лучше о теперешнем… Когда летим ночью над облаками, луна больше не кажется мне пуховой подушкой — попривык к бессонным ночам. Прилипнет она к иллюминатору, я потихоньку от соседей-курсантов подышу на стекло и вывожу имя, будто на лунной пыли. Всего-то три буковки, а едва на целой планете умещаются. «О» — в Океане бурь, «Л» — в Море дождей, «Я» — в Море ясности и выходит: «ОЛЯ» — через всю Луну!..
Кто знает, может быть, придется и на самом светиле имя ее когда-нибудь начертать: у курсанта высшего десантного училища главные высоты впереди. В жизни моей теперь полная ясность — вот что всего важнее.
Чистотой своей казарма напоминала вымытое зеркало. Жемчужной белизной сияли плафоны, по шнурку равнялись не только солдатские койки, но и прикроватные коврики; на бархатистой синеве одеял белоснежные подушки сверкали, словно огромные куски сахара. Ощущение тепла и уюта усиливали изящные стенды, закрытые вешалки, похожие на гардеробы цвета слоновой кости. По глазам солдат и офицеров, пригласивших в казарму гостя части — известного писателя, ветерана войны, офицера запаса, — чувствовалось, что им самим нравится армейский дом. Но гость вроде бы чем-то был неудовлетворен, и это смущало хозяев. Недоумение рассеялось в конце встречи, когда Илья Григорьевич сказал:
— Почти каждый год бываю в частях и всякий раз замечаю, как улучшается быт наших солдат и офицеров. Оттого и не хвалю ваш дом, что такими казармами теперь не удивишь. Да вот еще о чем подумываю: не балуем ли мы наших молодых людей? Иной раз будто не в военный городок попадаешь, а в санаторий.
— Вот те раз! — изумился офицер-хозяйственник. — Впервые меня упрекают за устроенность солдатского быта.
— Вы не поняли, — возразил фронтовик. — Должен вам сказать, что и в труднейшие времена забота о солдате в нашей армии стояла на первом месте. Даже после гражданской, когда страна голодала, ходила раздетой и разутой, красноармеец обеспечивался всем необходимым. Сапоги с картонными подметками, шинели из гнилого сукнеца, на которых наживались поставщики и царские чиновники, — это осталось по ту сторону революции. Да и теперь в иных армиях ведь как? Выдали солдату, что предписано по табелю, а то еще и деньги на прокорм — и точка: исполняй, что велят, и больше не спрашивай. Потерялось, сломалось, сносилось до срока — на свои покупай или так обходись. А у нас возможно ли, например, чтобы солдат спал без одеяла или в зимнее поле вышел без теплой одежды да в дырявых сапогах?
— Что вы! — Офицеры даже засмеялись. — Самый плохой старшина такого не допустит, не говоря уж об офицерах. А допустит — сочтем за че-пэ со всеми последствиями.
— То-то! Не знаю, существует ли другая армия, где бы человеку уделялось столько внимания, сколько в нашей. В этом сказывается и любовь народа, и гордость его за своих защитников. Но я отвлекся, не о том хотел сказать. Меня вот что беспокоит: не привыкают ли нынешние солдаты к тепличной жизни? Да и командиры — тоже. Воинский быт сам по себе должен воспитывать привычку к лишениям. Из таких казарм, ей-богу, в зимнее поле не потянет лишний раз.
— Однако выходим, и не так уж редко.
— А не оглядываетесь на теплые казармы? — не сдавался фронтовик. Мол, перекантуемся как-нибудь несколько дней, воротимся — тогда и отогреемся, и отоспимся. Я говорю о привычке жить в поле, как дома. Вот вы, — он снова обратился к офицеру-хозяйственнику, — сумеете на трудных учениях, скажем, обеспечивать подразделения не хуже, чем здесь, в городке, где и склады под рукой, и ваша прекрасная кухня-столовая со всей механизацией?.. Я, например, фронтовых тыловиков доселе поминаю добром. Бывало, огонь адский, враг лезет, но пришло время обеда — старшина или повар с термосом тут как тут. И без патронов в бою не оставляли, и амуницию по сезону приносили прямо в окопы или в цепь. Оттого и воевали мы уверенно… У вас когда-нибудь случались в поле критические ситуации?
