Обычный снимок. Девушка в комнате.
Я посмотрел на людей в зале. Вгляделся в текст объявления. Черным маркером замазали не все буквы в словах. Из тех, что остались, складывалась фраза: «И Д И В А Н Н У».
Я снова оглядел зал. Посмотрел в окно. Лэски и Риггс выходили из машины. Я сунул заметку в карман, спустился по лестнице на один пролет, с грохотом распахнул дверь пожарного выхода и выскочил на улицу.
До Терсфилд-стрит я добрался в сумерках. Свет фар озарил оконные проемы, наглухо заколоченные листами железа, тускло отразился от них. Я сидел в машине, выключив фары и привыкая к темноте. Что-то выделяло дом Гринлоу среди таких же заброшенных развалюх.
Я оглянулся. Чудилось, что сбоку мелькают какие-то тени. Я пошел по дорожке, сжимая в руках фонарик и монтировку.
Включил фонарик.
С двери исчезла проволочная скрепа. Я посветил себе под ноги. На земле валялись обрезки проволоки.
Приоткрытая дверь шире не открывалась — мешал отсыревший ковролин. Он вздулся и отстал от пола. Я протиснулся внутрь и осветил фонариком коридор. Все выглядело так же, как и в прошлый раз. Надо было проверить, нет ли тут кого. Я прошел прямиком в кухню.
Те же заколоченные окна.
Та же пустая комната.
Те же светлые участки на полу, где раньше стояли холодильник и плита. Я проверил кладовку, потом вернулся в гостиную. В ней ничего не изменилось. Унылая комната, примерно три на четыре метра, окутанная тьмой. Ковролин давно содрали, обнажив рассохшиеся кривые половицы.
Заколоченные окна не пропускали света с улицы.
Я поднялся по лестнице. Ступеньки проминались под ногой. Прошел мимо ванной, заглянул в спальню. Пусто, как и в прошлый раз. А вот из второй комнаты исчезли спальный мешок и объедки.
Все будто смели подчистую.
Я заглянул в ванную. Там было так холодно, что дыхание клубилось облачками пара. Я достал из кармана газетную вырезку, посветил на нее фонариком.
И Д И В А Н Н У.
Я положил фонарик на пол, чтобы луч света падал на ванну. Взял монтировку и опустился на колени. Попытался поддеть угол боковой панели в нижней части ванны. Хорошо заделанные швы, покрытые коркой многолетней грязи, мешали подцепить панель за край. Мне надоело их расковыривать. Я размахнулся и ударил монтировкой по панели. Несколько раз. Пробил дыру. Потом еще одну.
Я засунул монтировку в дыру. Зацепил панель изнутри и резко рванул. Панель хрустнула. Я замер. Мне померещился какой-то шорох за спиной. Подождал чуть-чуть и продолжил.
Я проделал очередную дыру. Потянул панель на себя. Выломал кусок побольше. Снова замахнулся. Наконец образовался большой проем. Оттуда тянуло гнилью. Я прислушался к своему дыханию. Переборол параноидальный страх. Отбросил монтировку, взял фонарик и посветил в дыру.
В тесном пространстве между панелью и дном ванны лежало скрюченное тело молодой женщины. Изъеденное смертью, временем и сыростью. Я отпрянул, попытался вздохнуть. Выскочил на лестницу. Меня замутило.
Джоанна Гринлоу не покидала этого дома.
Зейн Карвер и Шелдон Уайт… Одного она предала. Собиралась дать показания на обоих. Черно-белая метка указывала на Шелдона, но это было косвенной уликой. Еще я подумал о суперинтенданте Паррсе. О его рвении. О его близких отношениях с Джоанной Гринлоу. Кто-то из этих троих точно знал, где Джоанна была все эти десять лет.
Входная дверь затрещала. Ее выбили. Послышались шаги, в дверном проеме мелькнул луч фонарика. Потом еще один.
Громкие голоса, ругань.
Надо мной навис темный силуэт. Меня ударили фонариком под дых. Потом повернули, впечатали в стену. Зубы клацнули о кирпичную кладку. Руки заломили за спину, защелкнули наручники. В комнате раздавалось прерывистое дыхание нескольких человек.
— Повернись! — рявкнул знакомый голос.
— Повернись, кому говорят! — завопил второй.
Я повернулся. Яркий свет слепил глаза. Меня ударили фонариком в лицо. Хрустнуло разбитое стекло. Меня выволокли из комнаты. Рот был полон крови, кирпичной пыли и выбитых зубов. Меня подвели к лестнице.
— Руки, — с трудом выговорил я.
Руки были скованы сзади.
Меня толкнули в спину. Я кубарем скатился по ступенькам до самого низа.
— Как тебе известно, я — детектив-сержант Лэски, — сказал тощий полицейский.
Он дважды приходил ко мне домой. С напарником. Мы были в допросной, в подвале Главного управления. В душной бетонной коробке без окон.
Я не знал, который час. Не знал, какой сегодня день. Мои руки теперь были скованы наручниками впереди. Я сидел у стола, на котором был магнитофон и какие-то папки.
Хреново.
Детектив-сержант Лэски, закатав рукава рубашки, стоял у дальней стены и позвякивал мелочью в карманах. Бледный. Тощий. На шее вздулась тугая проволока жил. Челюсти непрестанно двигалась, будто он что-то жевал.
Серый искусственный свет струился из пластмассового плафона на потолке. Я поднял голову, разминая шею. Внутри плафона скопилась пыль и дохлые мухи.
— Детектива-констебля Риггса ты помнишь, — сказал Лэски.
Я кивнул его напарнику.
