Писатель нашел верное и точное определение сути танца, душа которого, так взволновавшая его героя, родилась на земле Сирии. Летними вечерами публика собирается в кабаре и ресторанах Дамаска. Она стекается медленно, рассаживается за столиками, громко смеется. Но шум смолкает, как только на сцене появляется любимая танцовщица, Восточный танец — это прежде всего выраженная в пластике движений любовь, сплав самых разнообразных чувств — гнева, страха, печали, чувства собственного достоинства, неистового желания и даже минутной ненависти к любимому. Между танцовщицей и каждым инструментом оркестра существует невидимый зрителю тесный контакт. Неуловимым движением глаз женщина диктует быстрый или медленный ритм или требует сопровождения одного ею выбранного инструмента. Танцовщица и музыкант создают чудо — синтез музыки и пластики женского тела. Глубоко заблуждается тот, кто думает, будто арабский танец — это всегда импровизация. У настоящей танцовщицы каждый жест тщательно отрепетирован, за каждым движением скрываются месяцы непрестанного и изнуряющего труда. И в то же время образы танца абсолютно неповторимы.
Однажды мы оказались свидетелями того, как один зритель, увлеченный красотой танца и обаянием танцовщицы, выскочил на подмостки. Он был очень забавен: маленький, толстый, немолодой. Но столько искреннего восторга было в его глазах, в далеко не классических движениях тела и рук, что хохот сменился горячими аплодисментами публики, оценившей юмор положения. А виновник уже стоял на коленях перед своим идолом, кружащимся в бешеном, сверкающем вихре. Исполнение танцев продолжалось далеко за полночь. Когда на сцене исполнялся классический танец живота, в опустевшем зале сидела уже только небольшая группа истинных ценителей искусства.
Гасли огни, тянуло ночной прохладой. Желающие отправились смотреть ночной Дамаск. Для этого надо подняться вверх, на гору. В эти часы город — море огоньков, мерцающих у подножия Касьюна. На темном южном небе — яркая луна, ничто не нарушает тишины. Это редкой красоты зрелище породило немало поэтических строк, и среди них стихи популярнейшего современного арабского поэта Рашида аль-Ясина:
Лирическое настроение рождается не только у поэтов. Дамаск, древняя и современная столица, остается в сердце каждого, кто здесь побывал.
Первое общество, возникшее на территории Сирии, было земледельческим и скотоводческим. От тех древнейших времен остались легенды, нередко пронизанные трагизмом. Одна из таких легенд о Каине и Авеле.
Острые камни летят из-под колес машины. Мы давно свернули с дороги, ведущей из Дамаска в Забадани. Поднимаемся на очередной холм, спускаемся. На горизонте — цепь гор в утренней дымке. Поблизости никого, кто мог бы указать нам путь. Мы ищем могилу Авеля. Наконец, впереди появляются очертания приземистого строения с куполом, столь знакомого по многочисленным путеводителям. Под деревьями сидят арабы, спокойно беседуя и перебирая четки. Женщины хлопочут у котла. Безголовая туша барана, предназначенная для пиршества, валяется здесь же. Крестьяне из соседних деревень съехались, чтобы отметить религиозный праздник. И мы здесь несколько некстати. Идет служба. Квадратный двор мечети заполнен мужчинами и подростками, которые молча и настороженно смотрят на туристов. Женщины также бросают любопытные взгляды из-под черных накидок и обмениваются тихими смешливыми репликами.
Именно эта маленькая мечеть — место, которое на протяжении многих веков связывается в сознании человечества с древнейшей легендой. Здесь в маленькой часовне могила Авеля.
У Адама и Евы было два сына — Каин и Авель. Однажды Каин принес в дар богу плоды земли, а Авель — ягнят из своего стада. Бог принял дары последнего. Снедаемый завистью, Каин заманил брата в поле и убил его. И сказал бог в великом гневе: «Что ты сделал! Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли». И проклят был Каин, став изгнанником и скитальцем на земле во веки веков.
Легенда о Каине и Авеле — отражение вражды, существовавшей между скотоводческими и земледельческими народами. На протяжении многих веков Авель оставался невинной жертвой. Но с течением времени библейские образы обрели новое содержание. Писатели и поэты, обращаясь к той же теме, предпочли фигуру Каина, восставшего против бога, мужественного и благородного героя, одинокого в своем изгнании. Таким он предстает, например, в одноименной поэме Байрона.
