— Я снова хочу спать, — сказала та с одной из своих очаровательных улыбок. — В рождественскую ночь с нами ничего плохого случиться не может.
Эрмин еще раз коснулась губами ее лба, затем поцеловала своих дочерей. Спавшая глубоким сном Акали ничего не слышала.
— Ну что ж, доброй ночи, милые мои! — тихо сказала Эрмин и на цыпочках вышла из комнаты. Томас больше не плакал.
«Сестра Мария Магдалина! — думала Эрмин. — Бог мой, как же я ее любила и как оплакивала! Мне было всего четыре года, но этот траур оставил в моей душе отпечаток на всю жизнь. Она собиралась покинуть монастырь, чтобы удочерить меня. Это был настоящий ангел, полный очарования. Она и сейчас им остается, там, наверху».
Эрмин улеглась рядом с Тошаном. Она беззвучно плакала. Ее муж в полусне поцеловал ее мокрые щеки. Прижавшись к нему, она вызвала в памяти нежный облик молодой монахини. Черты ее лица оставались расплывчатыми. «У меня была ее фотография, но она сгорела со всем остальным при пожаре. Киона счастливая, увидела сестру Марию Магдалину! Моя чудесная Киона… Как сложится ее жизнь?» Она беспокоилась о сестренке, понимая, что ее судьба не может быть заурядной.
— Что случилось? — наконец спросил Тошан. — Ты вся дрожишь! Кому-то из девочек приснился кошмар? Тебе не нужно было вставать.
— Да, Киона увидела странный сон. Боже мой, как она меняется! Это уже не та маленькая девочка, которая нуждалась в моей нежности. Меня это огорчает. И потом, я, похоже, получила послание из прошлого. Я расскажу тебе об этом завтра. Обними меня крепче. Я так хочу, чтобы зима длилась вечно, чтобы мы больше никогда, никогда с тобой не расставались.
— Не бойся, ничто нас не разлучит, — шепнул он ей на ухо. — И зима только начинается.
Киона в это время еще не спала. Она немного бахвалилась, утверждая, что больше не боится призраков. Неприятное воспоминание о последнем трансе в Валь-Жальбере не покидало ее, а также не оставляло ее ощущение неизбежности того, что однажды она не вернется в мир живых.
К тому же ей надоело вызывать любопытство в своем окружении. «Напрасно мои призраки пытаются меня успокоить, — думала она. — Мне надоело быть не такой, как все. Я не хочу, чтобы все обращались ко мне всякий раз, когда им захочется получить какую-нибудь информацию, или смотрели на меня так, словно у меня во лбу вырос третий глаз. Я, как и любой другой человек, хочу, чтобы двери прошлого и будущего были закрыты для меня… Но кто защитит меня от моих видений? Если верить словам сестры Марии Магдалины, души, которые являются мне, хотят, чтобы я признала их присутствие».
Эти горькие размышления прогнали сон. Она уснула лишь много времени спустя, убаюканная размеренным дыханием близняшек и Акали.
Время близилось к обеду. Сидя возле окна, Лора смотрела на плотную завесу белых снежинок, за которой почти не было видно окружающего пейзажа. Тяжелые ватные хлопья сыпались с самого рассвета. В доме приятно пахло еловой хвоей, горящими поленьями и блинами, остатки которых стояли на кухонной плите.
— Как здесь хорошо, — воскликнула Лора, — вдали от всех! Теперь я понимаю, Тошан, почему вы так любите эту мирную гавань, затерянную в глубине лесов. Возникает ощущение, что ты защищен от внешнего мира природой, морозом и всем этим снегом.
Слова тещи взволновали метиса. У них случалось немало разногласий в прошлом, но в этот праздник Рождества он был рад видеть ее и невольно восхищался этой неукротимой женщиной, гордой и не пасующей перед трудностями.
— Мне приятно это слышать. Я испытываю то же самое, как только оказываюсь здесь, на моих землях. Увы! Не так уж мы и защищены, как хотелось бы. Впрочем, зачем вспоминать о плохом.
Он имел в виду зиму 1939 года, когда маленький, совершенно новый дом, который он построил для Талы, подожгли два негодяя, жаждущих мести. А не так давно сюда явился Пьер Тибо, чтобы поглумиться над Акали.
— Да, ради всего святого, давайте забудем прошлое… вмешалась Эрмин. — Я жду, пока все соберутся, чтобы спеть вам, как обещала вчера.
Недоставало Шарлотты и Людвига, которые занимались младенцем, а также бабушки Одины и Кионы, о чем-то беседующих в комнате девочек.
— А ты начни петь, мам, — посоветовала Мари-Нутта. — И они быстро придут. Осторожнее, Констан!
Она присматривала за младшим братом, который, как ей казалось, слишком сильно раскачивался на лошадке. Адель, с красными бантами на черных хвостиках, выглядела не такой смелой. Для ее счастья было достаточно просто сидеть в кресле-седле и гладить гриву деревянной лошадки, которую она считала живой и нашептывала ей нежные слова.
— Мой красивый Даду, — повторяла она, — пойдем гулять.
— Твою лошадку зовут Даду? — спросила Лоранс.
— Да. Мой Даду!
