— Я хочу записать более четырех арий, но на двух пластинках с таким количеством оборотов это невозможно. В Соединенных Штатах разрабатывают новый метод, который позволит записывать на одну пластинку больше произведений, либо более продолжительных. Я навел справки. Они называют это тридцать три оборота. Это был бы колоссальный прогресс.
Как заядлый меломан, он принялся увлеченно рассказывать об индустрии пластинок, пока звукооператор, тихий молчаливый мужчина, устанавливал микрофон в соседней комнате, которая раньше была ничем иным, как кухней, неузнаваемой с лакированными панелями на стенах и оборудованием, расставленным на столе и полках.
Включившись в игру, Эрмин принялась репетировать. В течение трех часов она работала над различными ариями, но оставалась недовольна результатом.
— Что-то идет не так, — утомившись, с сожалением сказала она. — И мне искренне жаль соседей.
— Вы слишком напряжены, — объяснил ей пианист. — Чересчур стараетесь все сделать хорошо.
— Совершенно верно! — согласился Родольф Метцнер. — Я бы даже добавил, что вы не решаетесь перевоплотиться в своих персонажей.
— Мне не хватает костюмов, декораций и партнера, — призналась она. — И когда я пою в этот микрофон, я ничего не чувствую.
Ей было обидно до слез. Они сделали перерыв на чашку чая с медом.
— Этот напиток очень полезен для вашего голоса! — с отеческим участием уточнил швейцарец. — Если бы мы с вами встретились в пору моей юности, я бы с удовольствием подал вам реплику. Но теперь я на это не способен. Эрмин, не теряйте веры в себя. Я вызову вам такси, и вы сможете отдохнуть в отеле. Мы продолжим репетицию завтра. Хотите воспользоваться телефоном, чтобы сообщить новости своей семье?
— Нет, спасибо, я позвоню из отеля. Это не так просто: сначала мне нужно дозвониться до мэра, который передает мои сообщения родителям. Моя мать пытается провести в дом телефонную линию, но она еще не получила согласия муниципалитета.
Эрмин покинула квартиру расстроенной, сердитой на себя и уверенной, что этот провал повлияет на все ее будущее. «Что, если это знак? — спрашивала она себя в такси. — Возможно, мне лучше закончить свою карьеру. Я считала себя блистательной, одаренной, но это не так. Мне следовало работать больше».
Ее поразило и другое: Метцнер не пригласил ее на ужин и даже не предложил подвезти до отеля. «Я слишком его разочаровала! Это очевидно: он выглядел растерянным. Этот несчастный воздвиг меня на пьедестал и теперь начинает понимать, что я не соответствую его грандиозным проектам».
Следующие дни также принесли разочарование. Уверившись в том, что утратила свой божественный дар, Эрмин начала забывать слова и перестала брать высокие ноты. Устремляя голос ввысь, она резко останавливалась со слезами на глазах.
— Все, с меня хватит! — заявила она к вечеру третьего дня. — В течение нескольких месяцев я пела только для своих близких, и всякий раз они приходили в такой восторг, что я почивала на лаврах. Я прошу у всех вас прощения за то, что потратили на меня время, а вы, Родольф, напрасно вложили свои деньги.
— Успокойтесь, дорогая Эрмин, не нужно драматизировать. Дайте себе последний шанс завтра. Вам следует немного расслабиться. Я приглашаю вас на ужин на открытом воздухе, на террасе Дюфферен. Сейчас уже достаточно тепло. Мы сможем даже потанцевать.
— Как пожелаете.
Она была рада этому приглашению, поскольку чувствовала себя слишком обескураженной, чтобы снова остаться одной в роскошной обстановке номера, не приносящей ей никакой радости.
«Действительно, уже тепло! — подумала она. — Там, на берегу Перибонки, лужайка, наверное, покрылась маленькими желто-розовыми цветами, а на рассвете Тошан слышит, как грохочет река, поскольку снег в горах растаял и вода в ней поднялась и забурлила. Как бы я хотела проснуться в нашем доме и поиграть с Констаном!
— Это будет наш прощальный вечер, — отрезала она. — Завтра я возвращаюсь домой.
Она вложила в это слово домой невероятную нежность, удвоенную явным нетерпением скорее покинуть Квебек. Метцнер выдержал удар. Он ежесекундно боролся с собой, чтобы скрыть свои чувства. Если он старался не навязывать ей свое присутствие, то только потому, что боялся быть отвергнутым.
— Господа, наш соловей собирается улетать! — с горечью воскликнул он. — Это очень прискорбно.
— Прошу вас, не сердитесь на меня. И… я больше не заслуживаю этого прозвища.
— Мадам, вы сегодня прекрасно пели, — возразил молодой скрипач, который обычно не высказывал своего мнения. — Вы должны послушать свои записи. Там есть великолепные места.
— Всего лишь отдельные места, — заметила она. — Такие пластинки нельзя продавать. Боже мой, я вспоминаю, как наша экономка Мирей по сто раз на дню слушала песни Ла Болдюк. Порой я выражала свое неудовольствие, не представляя, сколько труда стоило этой певице записать их.
— Ла Болдюк чувствовала себя настолько раскованно, что часто хватало всего одного-двух сеансов записи, — рассказал пианист. — Я был с ней знаком. Но ее песни не требовали вокальных подвигов, мадам. Опера — совсем другое дело.
