— Я также хотела вам сказать, что в нашей семье наконец-то все наладилось. Больше нет никаких тайн, теперь у Кионы есть отец, который ее балует и потакает всем капризам. Она одевается как индианка-монтанье и молится Великому Духу посреди гостиной мамы. У нее даже будет собственный пони на Рождество. Я очень рада за нее!
— А ее волосы? Они отросли?
— Немного отросли, конечно. Вы об этом прекрасно знаете.
— Я пошутил, — сказал он, с любовью глядя на нее. — Вы ведь так переживали, что ее обрили наголо! Зато ваши волосы по-прежнему красивые и шелковистые.
Молодой человек погрузил пальцы в белокурую шевелюру Эрмины. Она воспользовалась этим, чтобы ускользнуть от него.
— Я запрещаю вам подобные жесты! Не думайте, что ласками вы сможете заслужить прощение. Я вам прощаю гнев, поскольку письмо моей матери вполне могло вас шокировать и огорчить. Но не следовало отыгрываться на мне: я здесь ни при чем, и, если бы вы любили меня так, как утверждаете, вы бы не стали меня оскорблять. Это подло, говорить о моей чрезмерной чувствительности! Я едва не дала вам пощечину.
С легкой улыбкой на губах Овид направился к ней. Она попятилась, споткнулась о стоявшую вертикально доску, поддерживавшую большую кучу сена, и упала навзничь.
— О нет! — возмутилась она. — Вы специально это сделали!
— Я ничего не делал!
Чем больше Эрмина старалась выбраться, тем глубже увязала в мягком душистом сене с пьянящим ароматом лета.
— Помогите мне! — попросила она. — Должно быть, я выгляжу жалко.
Но учитель подошел к двери конюшни и запер ее на засов. Сразу стало темнее. Затем он лег в сено рядом с ней, к великому отчаянию молодой женщины.
— Вы заметили, как здесь хорошо, рядом с лошадьми? — вполголоса спросил он. — Эрмина, позвольте мне вас утешить, вернуть вам веру в жизнь.
Она покачала головой, выражая свой отказ. Овид снова обнял ее.
— Мужчины обожают женщин с чрезмерной чувствительностью, — со смехом сказал он. — Вы не истинная канадка, не дама из Лак-Сен-Жана, вы — женщина, которая срывает с себя одежду, чтобы заняться любовью. Я никогда не видел свою супругу полностью обнаженной. Как-то летней ночью, когда я попытался снять с нее длинную ночную рубашку, она обозвала меня извращенцем. Это был союз по договоренности. Я был очень молод и гордился тем, что даю свое имя девушке из наших краев. Я дал клятву верности в церкви, поскольку тогда еще верил в Бога. Когда я похоронил своих сыновей, близнецов, проживших всего несколько дней, я перестал наивно верить всякому вздору, который мне вдалбливали с детства, о справедливом, милостивом, всемогущем Боге. Он проигнорировал мои молитвы. Бедняжка Катрин умерла, перебирая свои четки. А вы, Эрмина, — я почувствовал это — в любви свободны, открыты и восхитительно бесстыдны.
— Это не так! В тот вечер я просто выпила в гостинице. Вы напоили меня пивом.
Вместо ответа он наклонился над ней и поцеловал в губы, но так коротко, что она даже не успела его оттолкнуть.
— Это для того, чтобы заставить вас замолчать, Эрмина. А сейчас послушайте меня. Вы должны разрешить мне ласкать вас, восхищаться вами, утешить ваше прелестное тело, такое же печальное, как ваше сердце. Позвольте мне это сделать; я обещаю быть почтительным и уверяю, что вы ничем не рискуете.
Она изумленно уставилась на него. Он уже снимал с нее сапоги.
— Но… — запротестовала Эрмина.
— Ни слова, закройте ваши прекрасные глаза, я теряю из-за них голову.
Она подчинилась, решив ни о чем не думать. Ей показалось, что она вновь услышала жесткий голос Тошана, его резкие упреки — совершенно несправедливые. В голове пронеслись картинки, когда ее муж был высокомерным, всегда торопящимся с ней расстаться.
«Он попросил Мадлен следить за мной, потому что совсем не доверяет мне. Разве я устанавливала за ним слежку всякий раз, когда он пропадал где-то неделями, не считая нужным сообщать о себе? По телефону он практически распрощался со мной и не казался очень расстроенным при мысли, что может никогда больше меня не увидеть. Когда он далеко от меня, я ничего для него не значу».
Эти мысли мелькали одна за другой, мимолетные, похожие на знакомый припев, в то время как ловкие руки Овида стягивали с ее бедер трикотажные брюки, которые она надевала для верховой езды.
— Нет, не надо, — тихо сказала она.
— Надо, вы в этом нуждаетесь.
С бесконечной нежностью учитель расстегнул ее шерстяной жилет, затем блузку.
— Умоляю вас, остановитесь, — выдохнула она, по-прежнему с закрытыми глазами, расслабившись на уютной подушке из сена.
Вскоре ее розовый атласный бюстгальтер тоже оказался расстегнутым. Странно, но Эрмине совсем не было холодно. Казалось, ее кожа горела под ласкающими пальцами Овида. Через несколько секунд, словно по мановению волшебной палочки, она оказалась полностью обнаженной.
— Это так приятно, и мне тепло, очень тепло, — призналась она, всхлипнув, поскольку вспомнила свою первую брачную ночь.
