Овид подбежал к ней и обнял. Он прижал ее к себе так сильно, что она задохнулась.
— Письмо вашей матери лишь позволило мне понять, как сильно я вас люблю. То, что она мне предлагала деньги, было омерзительно, но в этом есть доля правды: я не имел права марать вашу честь, вредить вашим детям, угрожать вашей семейной жизни. Эти жалкие строки позволили мне взять себя в руки. Узы брака, гражданского или церковного, священны для меня. И я был готов их попрать, чтобы добиться вас, а это так на меня не похоже… Да, я решил воспользоваться ситуацией! Каждое утро я повторял себе: «Овид, забудь ее, вычеркни из своей жизни!» И какой же шок я испытал, увидев вас перед собой! Я истязал себя, чтобы отречься от вас, а вы приехали сюда.
Сотрясаясь от рыданий, Эрмина едва осознавала, что прижимается к груди молодого человека.
— Жозеф, наш сосед, сегодня утром узнал, что его сын Симон считается пропавшим без вести после битвы за Дьепп, унесшей столько жизней наших соотечественников, — всхлипывая, выпалила она. — Почти три месяца пребывать в полном неведении, чтобы в итоге узнать такую ужасную новость! «Пропал без вести» — то же самое, что «погиб», только в более вежливой форме. Симон был моим братом, многие воспоминания связаны с ним. Мы выросли в Валь-Жальбере. Он был красивым, молодым, но таким несчастным и измученным! Я даже помешала ему покончить с собой два с половиной года назад. И зачем? Смерть все равно подстерегала его. Он искал ее, так и не познав любви…
— Моя бедная маленькая подруга, успокойтесь, — прошептал Овид. — Вы приехали ко мне за поддержкой, а я встретил вас сарказмом. Простите меня.
Он поцеловал ее волосы, затем лоб. Эрмина продолжала плакать, возмущенная, опьяненная горем.
— Сначала Арман, утонувший в начале мая из-за немецких торпед, теперь Симон. Бедный Жозеф не держался на ногах. Он рыдал в голос. Это было ужасно!
— Я жалею его всем сердцем. Потерять двух сыновей за несколько месяцев — настоящая трагедия. Несмотря ни на что, я слежу за ситуацией. Мы имеем дело с беспощадным врагом, лучше нас оснащенным и подготовленным к войне. Немецкий военно-морской флот стал еще сильнее. У них двести подводных лодок. Мы же потеряли три эсминца, два из которых — в сентябре[41]. А недавно «Сагеней» был выведен из строя случайно протаранившим его торговым судном, спровоцировав тем самым взрыв глубинных бомб[42]. Мой младший брат на прошлой неделе приезжал в увольнение. Он лейтенант, и некоторые точные сведения я получаю от него.
— Когда все это кончится? Сколько людей еще погибнет? Мой отец считает своим долгом рассказывать мне о международной ситуации, но я ничего в этом не понимаю! Он утверждает, что от нас многое скрывают, что пресса публикует новости таким образом, чтобы не вызвать панику. Но что это меняет? Арман покоится на дне Сен-Лорана. От Симона, возможно, осталось лишь искромсанное тело, затерянное в океане. А меня упрекают в слабости одинокой женщины. Мать выставляет меня на посмешище, не считаясь с моими чувствами.
Теперь Овид нежно баюкал Эрмину. Ему бы хотелось никогда не выпускать ее из объятий.
— Прошу вас, простите меня, — сказал он ей на ухо. — Простите за то, что я так люблю вас, за то, что полюбил вас сразу, в тот самый вечер, когда расстался с вами в Робервале. Моя белокурая, милая, такая хрупкая и такая сильная. Женщинам это свойственно. Напрасно мы считаем их неспособными себя защитить, полагая, что наша роль доминирующего самца состоит в том, чтобы их оберегать. Однако они зачастую бывают непобедимыми, дерзкими, смелыми. Я видел, какой растерянной вы казались с Мукки, не желая навязывать ему свою волю, но при этом были готовы наброситься на этого мерзкого брата Марселлена, глумившегося над невинными детьми. Я мог бы петь вам дифирамбы день и ночь, Эрмина. Для меня было невыносимой пыткой отказаться от нашей дружбы, не навещать вас в вашем городке-призраке. Мне все там мило сердцу: ваш дом, присутствие преданной Мадлен, улыбка Кионы…
— Киона! Моя дорогая Киона! Сегодня утром, пока родители хлопотали вокруг Жозефа, который пришел сообщить горестную весть и рухнул на софу, моя маленькая сестренка взяла меня за руку. Она тихо сказала мне, что не нужно плакать, что я еще встречусь с Симоном. У меня появилось хотя бы немного надежды. Киона редко ошибается.
— Но все-таки ошибается? — спросил учитель.
— Однажды она сказала Шарлотте, что видит ее в белом подвенечном платье рядом с Симоном, а это невозможно.
— Но почему? Если он не погиб, а попал в плен, он еще может вернуться и жениться на ней.
— Нет, Симон гомосексуалист. Он скрывал свою истинную природу несколько лет, и это его терзало. По крайней мере, теперь он обрел покой. Прошу вас, отпустите меня.
Эрмина попыталась высвободиться, хотя ей этого совсем не хотелось. Она испытывала восхитительное ощущение безопасности в объятиях Овида, чувствуя его теплое тело. Он снова поцеловал ее в щеку, затем в шею… Она слишком много ему позволяла.
