— Мы никого не предали, — сказал он. — Когда жизнь висит на волоске, а опасность подстерегает на каждом шагу, дозволено нарушать определенные границы и обязательства.
Симона догадалась, что он имеет в виду их спутников жизни. Она удивилась, что почти не испытывает угрызений совести по отношению к Исааку, своему мужу.
— Думаю, он меня простил бы, — задумчиво произнесла она. — Исаак часто советовал мне следовать своему инстинкту, не считая себя виноватой. Он знал меня лучше всех, и моя чувственная натура его забавляла.
Эти слова поразили Тошана. Он задумался о судьбе еврейского врача, почти не сомневаясь, что несчастного депортировали в Германию.
— Ты чувственная и обворожительная, — прошептал он, целуя Симону в губы.
Он прогнал внезапно возникший в мыслях образ Эрмины. Если однажды ему повезет вновь увидеться с ней, тогда он и решит, как поступить. «Зачем заставлять ее страдать, рассказывая о том, что произошло? Когда я вернусь на родину и обниму ее, эта ночь исчезнет из моей жизни».
— Симона, мне нужно с тобой поговорить, — серьезным тоном сказал он. — Пойдем ближе к Натану. Я принес с собой чем согреться.
Она последовала за ним, полная нетерпения и любопытства, но с тревожно бьющимся сердцем, поскольку его расстроенное лицо не сулило ничего хорошего. Они уселись под бузиной, возле входа в хлев, где спал ребенок.
— Я сумел встретиться с человеком из нашей организации, почтальоном из Руффиньяка. Он налил мне кофе в термос. У меня еще есть сыр, свежий хлеб и паштет. Ты, должно быть, проголодалась!
— Что-нибудь известно о моих друзьях? — прервала она его.
— Они не вернулись в деревню. Наверняка их бросили в тюрьму.
— Тошан, будь со мной откровенен! Ты опустил голову. Скажи правду!
— Мне очень жаль, Симона. Помнишь, той ночью, когда их арестовали, я рассказывал тебе, что мы пытались взорвать состав на железной дороге? Операция провалилась, и немцы произвели аресты, казнив многих людей. Среди них был Роже. О судьбе Брижитт нам ничего неизвестно.
— Боже всемогущий! Бедный Роже, он был таким великодушным, таким смелым! Зачем провоцировать гнев нацистов? Подпольщикам не следует совершать акции, за которые вместо них расплачиваются ни в чем не повинные люди! Эта тайная борьба ни к чему не ведет! Я предостерегала своих друзей, но они отвечали, что нужно любой ценой сражаться с оккупантами.
Ее голос задрожал. Закрыв лицо ладонями, Симона заплакала от бессильного горя.
— Ты говоришь так сейчас, — возразил Тошан. — Однако, когда я пришел в сознание на мансарде, где вы меня прятали, ты была на стороне Сопротивления. Ты даже сама участвовала в этой рискованной операции.
— Я знаю, и ты не первый, кого я выхаживала. Просто я по-своему поддерживала Брижитт и Роже, оказывая им услугу. Но это не мешало мне жить в постоянном страхе, что однажды мы попадем в лапы гестапо.
Он налил ей кофе. Она выпила его, всхлипывая, похожая на ребенка в своем горе.
— Что нам теперь делать? — спросила она. — У меня никогда не будет фальшивых документов, а прятаться здесь месяцами мы не можем.
— Я отведу тебя в Бордо — это ближайший порт. Мы будем идти ночью, избегая населенных пунктов. Почтальон дал мне карту и адрес одного чиновника, противника режима Виши. Этот человек выдает официальные документы, позволяющие евреям отплыть в Америку или Англию. Я выдам себя за твоего мужа. Мне нужно попасть в Лондон. Мы расстанемся в Бордо.
— Но я никого не знаю в Соединенных Штатах! Я бы хотела остаться во Франции или перебраться в Швейцарию, как советовал мне Роже.
— Будет лучше, если ты послушаешь меня. Самое важное сейчас — выжить и защитить Натана. Нам понадобятся недели, чтобы добраться до Швейцарии, и нет никакой гарантии, что мы сможем перейти границу, тогда как в Бордо мы будем уже дней через десять.
Он взял ее руки и нежно сжал. Симона растерянно покачала головой.
— Мы никуда не сможем попасть без фальшивых документов! Нужно обязательно их достать. Я уверена, что почтальон нам поможет: я могу дать ему денег или свои драгоценности.
— Они понадобятся тебе за границей, — отрезал метис. — Не зацикливайся на фальшивых документах.
— Роже утверждал, что только с ними можно передвигаться по Франции. Тошан, я верю тебе, но я так боюсь!
Он притянул молодую женщину к себе. Она в слезах прижалась к нему. Никто из них не вспоминал о недавних безумных объятиях при лунном свете, об охватившем их неистовом возбуждении. Чувственное удовольствие, жадные поцелуи — все это постепенно исчезало, вытесняемое горькой реальностью. Война с новой силой напомнила о своей власти, жестокой и разрушительной.
— Мы отправимся в путь послезавтра… А теперь идем спать.
