Ту телеграмму она получила утром, 26 декабря 1944 года, в День подарков.
Целое поколение было искалечено войной, вряд ли хоть кто-то остался невредимым; и даже если казалось, что внешне ни малейших признаков ущерба заметно не было, то внутренний ущерб вполне мог оказаться весьма серьезным.
Клара отыскала руку Джулиана – словно нашла надежный выступ на отвесном утесе, – и он ласково сжал ее пальцы, словно говоря: я здесь, рядом с тобой.
– Этот человек, должно быть, играл особую роль в твоей жизни, Клара?
– Да, совершенно особую.
И она вдруг почувствовала некую связь с ними обоими – Джулианом
Клара утирала слезы, пока они ехали от кладбища к центру Кембриджа, а Джулиан, стараясь хоть немного ее развеселить, учил ее одной неприличной песенке, которую они часто пели в ополчении:
«…и вот она без трусиков осталась!»
Джулиан вообще знал великое множество всяких таких песенок о женщинах, с которых «упали последние одежды».
Клару это раздражало, ей хотелось, чтобы он перестал, хотелось посидеть в тишине и подумать о Майкле, но она понимала, что это он по доброте душевной. Ведь он был так мил и так полон сочувствия. Он привез ее сюда, пожертвовав своим выходным, он купил для нее цветы, а теперь еще и ужином собирался ее угостить. Конечно же, все это свидетельства доброты, выходящей далеко за рамки дежурной вежливости. С ним Клара чувствовала себя в безопасности, и даже ее душевная боль несколько успокаивалась, и это приносило такое облегчение…
– Ну что, ты получше себя чувствуешь?
– Да, конечно. Спасибо тебе. Мне, наверное, давным-давно следовало сюда съездить.
Трудно было с определенностью сказать, почему же все-таки она этого не сделала. Она ведь даже не думала о такой возможности, пока Айвор не предложил ей поехать на кладбище. Да и после этого она не сразу смогла заставить себя предстать перед реальным фактом смерти Майкла. Точнее, увидеть то, что делало его смерть реальной. Если честно, она все еще не была к этому готова. Вполне возможно, все эти последние годы она просто притворялась перед самой собой, уверяла себя, что Майкл на очередном задании, а как только вернется – что теперь может в любой день произойти, – сразу же позвонит ей и скажет: «Ну, моя дорогая, надевай скорей мое любимое платье, и пойдем на танцы!»
И Клара вдруг поняла, что полюбила свою новую жизнь в Саффолке – и не только потому, что здесь жил Майкл, что в небе над этим местом он погиб, но и потому, что ей нравилась ее работа. Это была такая мирная сельская местность и такая мирная сельская жизнь, к которой она в конце концов полностью приспособилась. И теперь эта жизнь совершенно ее устраивала.
Сегодня вечером, решила Клара, надо непременно написать матери Майкла. Той, наверное, будет приятно узнать, что Клара побывала на кладбище. И о маках Клара тоже решила непременно ей рассказать, хоть и на всякий случай скрестила пальцы, чтобы оказалось, что Майклу они действительно нравились.
На улицах Кембриджа было полно автомобилей и лошадей; здесь тоже все возвращалось к жизни. Витрины магазинов были куда соблазнительней, чем в Лавенхэме, и в них было выставлено куда больше люксовых вещей: дорогой одежды, дорогих книг. В окнах университетских колледжей горел свет, широкие ворота были распахнуты настежь. Они проехали мимо американского бара «Френкис»; над дверью висел флаг – звезды и полосы. Возле двери Клара различила в полутьме четыре силуэта – маленькой женщины и троих мужчин. Все четверо курили. Похоже, они только что вышли из бара. Впрочем, внимание Клары привлекло нечто иное: красный шарф.
– Погоди, Джулиан, остановись, пожалуйста!
Но Джулиан словно не слышал.
– Пожалуйста, Джулиан!
– Но я не могу здесь остановиться.
– По-моему, там Морин. А нельзя ли нам где-нибудь развернуться?
– Морин?
– Да. Это одна из моих девочек. Та самая, что пропала… Так мы можем остановиться?
