Колокола умолкли. Наверное, полдюжины правоверных горожан, все еще не покинувших Альбер, собрались на мессу. Орудия же не умолкают ни на секунду. Мне жаль ребят из Церковной бригады. Все мы, кто сейчас не там, должны быть глубоко благодарны им, принимающим на себя страшный удар.
Подходит время написать про Прекрасную Даму. Я долго не решался, опасаясь прослыть сумасшедшим в глазах людей, которые найдут и прочитают мой дневник.
Я не сумасшедший.
А дневник этот будет уничтожен…
Но все же я должен написать обо всем, иначе сойду с ума.
Мы пошли в наступление утром десятого, стали свидетелями уничтожения нашей стрелковой бригады около десяти вечера десятого же, и всю ночь с десятого на одиннадцатое я пролежал в воронке, в полубреду от боли в ногах, отказывающихся мне повиноваться, в полубезумии от страха и жажды. Признаюсь, я пил мерзкую зеленую жижу, стоявшую на дне воронки с трупами. К вечеру второго дня я был готов пить даже собственную мочу. И почти наверняка пил.
Мне никак не забыть тот звук. Он начался в первую ночь и не стихал до вечера двенадцатого числа, когда я выполз наконец из этого ада.
Звук тянулся непрерывно, но то нарастал, то спадал, почти как слаженный рокот прибойных волн или шелест миллионов листьев осенним вечером в Кенте. Только он не убаюкивал и не настраивал на созерцательный лад. Звук складывался из скрежета тысяч зубов, из царапанья обломанных ногтей, из свистящего, булькающего, хрипящего дыхания пораженных газом людей, тщетно пытавшихся набрать воздуха в забитые слизью легкие.
Звук этот порождали сотни и тысячи раненых англичан на «ничейной земле».
Признаюсь, я присоединился к страшному хору. Мои собственные стоны и нечленораздельные вопли, казалось, доносились до меня откуда-то извне, и порой я испытывал не столько ужас, сколько недоумение, когда различал свой голос в общем крике боли.
Изредка сквозь глухой грохот взрывов, гром орудий и треск пулеметов отчетливо слышался одиночный винтовочный выстрел, и тогда один из голосов в стонуще-кричащем хоре смолкал. Но остальные продолжали петь.
Весь второй день – вторник 11 июля – я пролежал между обрывками колючей проволоки и клочьями человеческой плоти. В какой-то момент мне удалось отползти немного вверх и в сторону, чтобы вытащить из воды свои безжизненные ноги. Я сказал себе, что боюсь, как бы они там не сгнили, но на самом деле я боялся, что кто-нибудь схватит меня под поверхностью зеленой жижи. Мертвый солдат по-прежнему пристально смотрел на меня, лишь темные провалы глазниц и глазные белки виднелись между водой и краем каски. Со вчерашнего дня глаза заметно запали, ввалились глубоко в череп, словно не желая меня видеть. Накануне вечером, даже при неверном свете ракет и вспышках взрывов я ясно различал темные радужки, но на второй день они скрылись под пузырчатой белой массой мушиных яичек.
Трупные мухи были такие жирные, что порой представлялись мне роем валькирий, спустившихся с небес. Их жужжание напоминало жужжание пуль, а жужжание пуль наверху напоминало жужжание мух. Спустя несколько времени я перестал смахивать назойливых насекомых с лица и шевелился, только когда они заползали с губ в приоткрытый рот.
К сумеркам второго дня многоголосый стон поослаб, но с наступлением темноты опять набрал силу, словно к умирающим присоединились и мертвые. Когда полностью стемнело, я попробовал выползти из ямы, цепляясь пальцами за камни, зарываясь локтями в грязь, но едва лишь моя голова высунулась над краем воронки, тотчас затарахтели пулеметы. Трассирующие пули полетели не только с немецкой стороны, а и с британской тоже. Наши ребята явно боялись контрнаступления и здорово нервничали.
Одна из пуль в качестве предупреждения царапнула ухо, другая – пробила ткань изорванного френча под левой подмышкой. Я отказался от намерения проползти двести ярдов под пулеметным огнем и соскользнул обратно в свою отвратительную могилу. Мертвый солдат как будто подмигнул мне, обрадовавшись моему возвращению. Крысы в темноте рвали зубами нижнюю половину тела, лежащую напротив, и ноги подергивались, будто слегка пританцовывая.
К моим рукам уже вернулась подвижность, и я швырнул в грызунов несколько камней. Они даже ухом не повели. Я решил, что лучше уж так, чем привлечь внимание мерзких тварей к себе.
Я погрузился в тревожную дремоту, орудийные раскаты вплетались в ткань моих сновидений. Перед рассветом я внезапно проснулся. Со мной находилась Прекрасная Дама.
Это звучит безумно, но я совершенно не удивился. Я слышал разговоры о медсестрах, работающих на самой передовой, но то были солдатские побасенки. В любом случае я сразу понял, что передо мной не медсестра. Она не спустилась ко мне по скользкому крутому откосу воронки, а просто – раз, и появилась рядом. Я очнулся от прикосновения прохладной руки к щеке.
