Даже сейчас, после нескольких визитов Прекрасной Дамы, любая попытка описать ее внешность кажется мне своего рода святотатством. Но возможно, если я вложу в свое описание хотя бы малую долю благоговения, которое испытываю перед ней, мои шансы увидеть ее снова не уменьшатся.
Кожа у нее белая. И это не обычная английская бледность, вызванная недостатком солнечного света, а сияющая белизна каррарского мрамора. Черты лица – словно озаренного изнутри – классически правильные, но не настолько утонченные, как у современного идеала женской красоты. Нос прямой и длинный, подбородок волевой, глаза широко расставленные и почти черные. Волосы убраны на старомодный манер. Когда я в последний раз был в Париже и Лондоне, женщины носили волосы покороче, уложенные волной на лбу и свободно зачесанные над ушами, зачастую убранные в узел на затылке. У Прекрасной Дамы волосы подколоты по бокам гребнями, но распущены – в таком виде ходили женщины из поколения моей матери вечером перед сном.
Когда она дотронулась до моей щеки, я попытался заговорить, предупредить, что находиться здесь, на «ничейной земле», смертельно опасно, но Прекрасная Дама прикоснулась пальцем к моим потрескавшимся губам и покачала головой, словно призывая к молчанию.
Я смутно заметил, что на ней платье, неподобающее для медсестры и решительно неуместное в данной обстановке: из тонкой шелковистой ткани вроде крепдешина, покроем похожее на нижнюю сорочку или ночную рубашку, но не являвшееся ни первой ни второй. Оно замечательно шло к волевому лицу и статной фигуре Прекрасной Дамы. Мне представилось, будто за мной явилась Пенелопа, чтобы забрать домой, положив конец моим странствиям.
Я закрыл глаза, и в моем полусне она по-прежнему была со мной. Только теперь мы находились не на поле боя, а на террасе чудесного особняка, залитой лунным светом. Окрестные пейзажи и запахи летней ночи казались знакомыми, и я решил, что это Кент. Прекрасная Дама ждала меня за кованым столиком в увитой зеленью беседке. Я подошел и сел напротив. В глаза мне бросилось, что теперь на ней вполне обычный наряд: персиковый костюм, состоящий из юбки по щиколотку и сборчатой блузы с широкими рукавами и рюшами на манжетах. Золотисто-каштановые волосы – при свете луны я отчетливо разглядел цвет – были уложены в узел на затылке и частично прикрыты соломенной шляпкой со слегка загнутыми полями, украшенной пушистым пером.
Между нами стоял серебряный поднос с чайными принадлежностями. Когда Прекрасная Дама собралась налить мне чаю, я попытался дотронуться до нее. Она слегка отстранилась, но продолжала улыбаться.
– Это галлюцинация, – сказал я.
– Ты действительно так думаешь? – мягко спросила она. Нежный голос и взгляд темных глаз сладко взволновали меня.
– Да. Я умираю в какой-то… – Я хотел сказать «сраной воронке», но в последний момент осекся. Пускай я страдаю предсмертными галлюцинациями, но это еще не повод забывать о приличиях при даме. – В какой-то банальной воронке во Франции, – продолжил я. – И все это… – Я повел рукой, указывая на увитую плющом беседку, на густые сады, откуда веяло ароматом гибискуса, и на залитый тусклым лунным светом особняк. – Все это – галлюцинация моего умирающего мозга.
– Ты действительно так думаешь? – повторила она и взяла мою руку. Она была без перчаток.
Слова «как током ударило» слишком невыразительны, чтобы передать мои ощущения от ее прикосновения. Как будто я никогда прежде не дотрагивался до женщины. Как будто я был заикающимся от волнения юнцом, а не искушенным дамским угодником, каким позволил себе заделаться по окончании кембриджского Клэр-колледжа.
Я уже открыл рот, собираясь сказать, что я абсолютно уверен в нереальности всего окружающего, но в следующий миг выплывшая из-за облаков луна посеребрила белоснежную грудь в глубоком вырезе блузы, и слова застряли у меня в горле.
– А я думаю, все это реально, – прошептала она, рисуя кончиком пальца овал на моей ладони. – Но тебе придется вернуться к своим друзьям, прежде чем мы увидимся снова.
– Друзьям? – прошептал я, смущенный, что у меня такие сухие, растрескавшиеся губы.
Я не помнил ни имен, ни лиц своих друзей. Все мои боевые товарищи обратились в прах. В жалкий прах. Одна только Прекрасная Дама занимала мои мысли.
Она улыбнулась – не жеманно, как многие известные мне лондонские дамы, не кокетливо, как многие француженки, и уж точно не холодно, как иные состоятельные вдовы и жены из круга моих знакомых. А самой милой улыбкой, правда слегка ироничной и даже вызывающей.
– Ты хочешь увидеться со мной еще раз? – спросила она. Ее ресницы блестели в лунном свете.
– О да, – выпалил я, не задумываясь, насколько наивно это звучит. Мне было плевать.
Она в последний раз погладила мою руку:
– Мы поговорим об этом, когда ты вернешься туда, куда должен вернуться.
– А куда я должен вернуться? – спросил я.
Мои ноги снова были погружены в мерзкую жижу. Мои руки нервно подергивались. Отцовские часы и цепочка, обмотанная вокруг моего черного от грязи и копоти запястья, поблескивали в лунном свете.
– Обратно, – прошептала она.
