Сегодня во время вечернего богослужения – когда чтец по сигналу аббата завершил чтение и распевно начал «Te autem Domine miserere nobis»[10], а мы все встали и с поклонами запели благодарственный молебен – я благодарил не некоего персонифицированного или безликого Бога, а просто саму Жизнь за великий дар жизни. И так я делал каждое утро, каждый полдень и каждый вечер на протяжении сорока лет.
Что касается моего воздержания, или, как ты затейливо выразилась, «моего длительного отказа от физической стороны жизни», – скажи мне, Элеонора, разве ты встречала когда-либо человека, находящего большее удовольствие в физической стороне жизни, чем твой брат? Ужели тебе трудно представить, что сегодня днем, когда я усердно трудился в огороде между аббатством и лесом, заканчивая прополку бобовых грядок, я испытывал чисто физическое наслаждение оттого, что пот затекает мне в глаза и струится по телу под грубой рясой?
Но я знаю, ты говорила о браке, или, если точнее, о физической любви.
Разве ты не помнишь, как много лет назад я писал тебе, что состою в браке? Не в фигуральном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Мне следовало бы носить обручальное кольцо подобно руанским монахиням, которые таким образом показывают, что обручены с Христом.
Только я обручен не с Христом. Я почитаю Христа и с каждым годом все больше проникаюсь Его учением – особенно мыслью, что Бог есть в буквальном смысле Любовь, – но я обручен не галилеянином.
Знаю, моя дорогая, это ересь – даже с точки зрения такой не особо ревностной англиканки, как ты. Представь, что было бы, услышь эти мои слова аббат, славный брат Феофилакт или серьезный отец Габриэль! Благодарение Небу за обет молчания!
Я навеки обручен – но не с Христом и не с какой-либо другой традиционной испостасью Бога, а с самой Жизнью. Я восславляю Ее каждодневно и с нетерпением жду встречи с Ней, чувствуя, как жизненные силы покидают меня. Я нахожу Ее в самых обычных и незначительных вещах: в солнечном луче на оштукатуренной стене моей кельи, в прикосновении грубой шерстяной ткани к телу, в восхитительном вкусе бобов, которые несколько жарких месяцев кряду я защищал мотыгой от нашествия сорняков.
Не подумай, Элеонора, что в своей любви к Жизни я оставил Бога. Просто я понял – пришлось понять, – что Бог пребывает в этой Жизни и ждать другую глупо.
Конечно, ты спросишь, зачем же я затворился от жизни, если верю во всеобъемлющую Жизнь. Ответ трудно понять даже мне самому.
Во-первых, я не считаю свою жизнь в аббатстве уходом от жизни. Для меня это наилучший способ наслаждаться жизнью – как, надеюсь, мне удалось объяснить в бесхитростной книжице, которую я прислал тебе лет пятнадцать-шестнадцать назад (Боже, как быстро летит время – не правда ли, сестренка?). В своих сочинениях, пускай несовершенных, я попытался дать представление о восхитительной простоте такой жизни. Я подобен утонченному гурману, который вместо того, чтобы глушить аппетит обжорством, смакует пищу, поглощая лишь крохотные порции изысканнейших блюд.
Я люблю Жизнь, Элеонора. Вот и все. Будь моя воля, я бы жил вечно, принимая как должное боль и утраты и постоянно, до скончания времен учась ценить даже самые горькие приправы. Противоположный случай – Всеядное Прожорливое Дитя.
Знаю, все это звучит невнятно, моя дорогая. Возможно, одно мое давнишнее стихотворение, приложенное к сему, прольет свет на темный туман слов, напущенный мной. Поэты редко говорят по существу.
Прошу, напиши поскорее. Хочу знать, как здоровье твоего любимого мужа (надеюсь, он выздоравливает, и буду за него молиться) и как складываются дела у Чарльза и Линды в столице. (Я бы не узнал Лондон, если бы вдруг каким-то чудом перенесся туда. В последний раз я видел его во время бомбежек, и, хотя моральный дух горожан был на высоте, сам город находился не в лучшем состоянии. Висят ли над ним до сих пор аэростаты заграждения? Шучу-шучу – в станционном пабе (я по-прежнему использую это слово) в ближайшей деревне имеется телевизор, и в прошлом месяце, по пути на конференцию в Руан, я ухватил кусок какого-то фильма, снятого в Лондоне. Аэростатов заграждения там не было.)
Пожалуйста, пиши мне, милая Элеонора, и прости своего брата за бестолковость и своенравие. Когда-нибудь я повзрослею.
За сим остаюсь
твой любящий брат Джеймс.
Страстно влюбленный
