В теплый день позднего сентября я повел класс Келли Дэл в горы. Ребята по приезде разобрали свои койки в старом доме, где гуляли сквозняки, мы провели краткую ориентировку на местности и перед ланчем отправились на бобровый пруд за четверть мили от нашего лагеря, чтобы взять пробы воды на pH и прослушать мою высокоученую лекцию. Я указал детям на траву по краям пруда и сообщил, что она называется
И вот тут-то, когда ребята снова столпились вокруг меня, показывая собранные ими красные листья и ветки с чернильными орешками, Келли Дэл спросила:
– А зачем надо все это учить?
– Ты имеешь в виду названия растений? – со вздохом уточнил я.
– Да.
– «Имя есть инструмент познания, – процитировал я максиму Аристотеля, которую уже не раз приводил этому классу, – и проникновения в суть вещей».
Келли слегка кивнула, глядя прямо на меня. Ее пугающе уникальные зеленые глаза составляли резкий контраст с убогой обыденностью дешевой куртки и вельветовых брючек.
– Но ведь все никогда не выучишь, – сказала она так тихо, что другие подались вперед, стараясь расслышать ее за поднявшимся ветром; это был один из тех редких моментов, когда весь класс сосредоточивается на том, что говорят.
– Все выучить нельзя, – согласился я, – но, если ты знаешь хотя бы часть, это поможет тебе лучше понять природу.
Келли помотала головой – с нетерпением, как мне показалось.
– Нет. Если вы не понимаете всего, то вообще ничего не поймете. Природа – это… всё. Смесь всего. Даже мы в нее входим. Потому что меняем ее тем, что мы здесь… что пытаемся ее понять.
Я смотрел на Келли во все глаза. Это была самая длинная речь, которую я от нее слышал за все три недели начавшегося учебного года. Все сказанное ею было абсолютно точно, но, на мой взгляд, неверно.
Пока я молчал, формулируя ответ так, чтобы все его поняли, Келли заговорила снова:
– Я вот что хочу сказать. – Собственная неспособность объяснить явно раздражала ее больше, чем моя непонятливость. – Знать только часть – это все равно что оторвать кусочек от той картины, про которую вы нам говорили во вторник… ну, где эта женщина.
– Мона Лиза.
– Да. Все равно что разорвать Мону Лизу на кусочки и раздать всем, чтобы любовались картиной и лучше ее понимали.
Келли снова умолкла и нахмурилась. Я не знал, что ее раздосадовало – собственная метафора или то, что она вообще высказалась.
С минуту мы все молчали в тишине рощи и бобрового пруда. Я, признаться, оказался в тупике и наконец спросил:
– Что же ты предлагаешь взамен, Келли?
Она словно бы ушла в себя, и я не думал, что она ответит, но тут Келли тихо произнесла:
– Закрыть глаза.
– Что? – Я подумал, что не расслышал ее.
– Закрыть глаза, – повторила она. – Если мы хотим смотреть на все это, то смотреть можно и без умных слов.
Мы все, не ожидая дальнейших слов, зажмурились – мои не слишком послушные шестиклассники и я сам. Последующие несколько минут запомнились мне навсегда: ирисочно-скипидарный запах сосен над нами, слегка отдающий ананасом аромат ромашки, сухая сладость осиновых листьев, столь же сладкий запашок луговых грибов, таких как сыроежки и молоканки, острая струйка водорослей от пруда, а в самом низу всего этого – запах нагретой солнцем земли и хвои у нас под ногами. Помню солнечное тепло на лице, руках и штанинах. Звуки тоже запомнились ярко, как никогда: плеск воды о земляную бобровую запруду, шорох сухого клематиса и высоких стеблей горечавки, стук дятла где-то у горы Микер, а потом – так внезапно, что дух захватило, – хлопанье крыльев: косяк канадских гусей пролетел низко над прудом и в полном молчании повернул на юг, к шоссе и более крупным водоемам. Думаю, даже тогда никто из нас не открыл глаз, чтобы не нарушить чары. Это был новый мир, где Келли – необъяснимо, но бесспорно – была нашим проводником.
Я не вспоминал об этом до вчерашнего дня.
Наутро после той ночи, когда Келли меня связала, она форменным образом расстреляла мой джип.
Я дожидался рассвета, чтобы найти дорогу обратно в Боулдер. Ночь была слишком темная, лес слишком густой, а голова у меня слишком болела, чтобы пытаться съехать с горы до утра. «Еще чего доброго угожу в старую шахту», – с кислой улыбкой подумал я.
