В доме пятьдесят шесть квартир. И если Иван Иваныч из второго этажа не знает, как чувствует себя Петр Петрович из шестого и даже вообще не знает никакого Петра Петровича, то все жильцы во всех квартирах ежедневно осведомлены о состоянии здоровья Борис Борисыча. И не только о его здоровье, о нем знают всё: что фамилия его Знаменоско, но в молодости была другая, как будто даже не совсем благозвучная и уж во всяком случае идейно никуда не направленная и он ее своевременно переменил. Знают, что ему сорок семь лет; что рост у него 1 метр 88 сантиметров, а вес 96 килограммов; что одевается он, пожалуй, лучше всех в доме; что утрами он гуляет по набережной, днем сидит в ресторане, едет на футбол или на бега, а вечером смотрит телепередачу.
Если кто-нибудь спросит:
– Почему же такой крепкий мужчина в расцвете сил нигде не работает? – ему тотчас же объяснят, кое-кто с улыбкой, а некоторые вполне серьезно:
– Да ведь вот, говорят, что нервная система у него не в порядке. Что-то такое психическое.
Кроме нервной системы, у Борис Борисыча есть еще жена, сынишка, теща-старушка и домработница Настя. Но это уже второстепенные сведения.
Впрочем, Настя чаще других встречается с жильцами дома, поэтому разговоры о Борис Борисыче начинаются именно с нее.
– Вы слышали, Настасья сказала: «У нашего Борис Борисыча расстройство седалищно-нервной системы»…
– Настя говорила: «Нынче наш в полуморальном состоянии».
– Настя сегодня брала билеты в кино, рассказывала: «За билетами было такое давление, но наш приказал достать хоть умри!»
Однако о Борис Борисыче знают не только от Насти. Когда окна квартиры Знаменоско открыты, по всему двору, как из репродуктора, разносится мощный бас:
– Я никому не позволю играть на моих нервах! Я человек психически неуравновешенный – и за свои поступки не отвечаю!
И все знают, что Борис Борисыч психический и что с ним лучше не связываться. Однажды, явившись в домоуправление по поводу засорившейся канализации, – Знаменоско живет в отдельной квартире и ему нельзя ссылаться на злодеев-соседей, – он так трахнул кулаком по столу, что стол сначала вздрогнул, потом закачался на своих четырех ногах и рухнул, обливаясь лиловыми чернилами. И хотя лицо управляющей домом тоже все было забрызгано чернилами, а главное, был испорчен ее новый пуховый платок, она не послала дворника за милиционером и не составила акта. Все равно, какую кашу ни завари, никто ее расхлебывать не станет. Всем известно, что у Борис Борисыча расстроенная нервная система и он за свои поступки не отвечает.
О нервных заболеваниях Борис Борисыч может прочесть лекцию не хуже врача-невропатолога, легко и уверенно оперируя твердо заученными медицинскими терминами. Но, если задать ему самый простой вопрос: при каких именно тяжелых обстоятельствах он получил свой недуг, Борис Борисыч раздует ноздри, с шумом и свистом вберет в них воздух и молча посмотрит на вас таким глубоко-мрачным взглядом, что вам сразу же представятся страшные картины. Может быть, это танки, с ревом идущие в атаку, или самолет, пылающим факелом падающий прямо в смерть, или переправа, от которой навеки остались в памяти окровавленные льдины и черные полыньи… Все это, безусловно, могло бы отразиться на таких сверхчувствительных струнах, как человеческие нервы.
Но ничего такого в жизни Борис Борисыча не было. Был далекий тыл и ящик с макаронами. Но, на счастье Борис Борисыча (огромное большинство людей понимают слово «счастье» совсем в другом смысле), в тот момент, когда ящик упал ему на голову, на Борис Борисыче была надета необношенная, с иголочки, военная интендантская форма. Конечно, она не являлась панцырем, предохранившим его от ушиба. Но зато эта новенькая форма дала ему возможность тут же лечь в тыловой госпиталь.
Соседи Борис Борисыча по госпитальной койке, едва почувствовав улучшение, бежали из госпиталя снова в строй. А Борис Борисыч не бежал. Он лежал тихий и послушный и только иногда, глядя на врачей прозрачно-честными глазами, говорил жалобно:
– Выпишите меня! Иначе я все равно убегу, какая разница.
Но разница между словами и делами выявлялась сразу. Когда Борис Борисыча собирались выписывать, у него вдруг закатывались глаза под лоб, дрожали руки и ноги и пугающе дергалась левая щека. Никто не знал тайны Борис Борисыча: он умел дергать щекой с самого раннего детства, что составляло в свое время его мальчишескую гордость. Теперь к дерганью щеки он относился серьезно. Щека производила впечатление, она дрожала, как студень, мясистый нос рвался куда-то в сторону, как будто хотел покинуть насиженное место, а левый глаз глядел диковато и подмигивал. И Борис Борисыча снова тщательно и терпеливо лечили вплоть до 1945 года, а он артистически изображал томление духа и грустно умолял выписать его, иначе он все равно убежит…
Начиная примерно с 1946 года и по настоящее время Борис Борисыч ежегодно ездит в санатории. У себя дома он щекой не дергает, а потому, прибыв в санаторий, предается этому занятию с особенным увлечением.
