— Но это будет позже. А пока, у меня есть чётко поставленная цель и первым пунктом у ней — Сурья, — я разлёгся на неровном каменном полу пещеры, — Братец, я вытащу тебя. Они дали мне новое тело, вырвали душу из загробного мира. Значит и тебя можно. Только дождись.
Я закрыл глаза, объектив сузился и в глазах потемнело. И как-то разом навалилась почти человеческая усталость. Прогоняя через мозг события дня, я просто не мог переварить и осознать масштаб всего. Новый Элем, Луна и система «Геном», инопланетные контрабандисты и космические демоны, крушение на неизвестную планету и безумная миссия по спасению человечества. Разве человек в силах осознать всё это в достаточной мере? Не, это вряд ли. Может, вкинул бы побольше в интеллект — сейчас бы забился калачиком в углу осознавая своё положение. Но, я благо этого не сделал, и сейчас у меня всего лишь были намечены цели и путь к ним. Мысли сами начали перетекать в слова перед глазами:
: Найти выживших контрабандистов
: Стать сильнее
: Выбраться с планеты
: Стать ещё сильнее
: Поглотить Сурью и продлить себе срок существования
: Собрать человеческий геном
: Стать достаточно сильным
: Возродить брата
: Выжить
Я даже не представлял в каком именно порядке нужно всё расставить. Но без сомнений, отнёс собственное выживание на последнее место. Ведь и так знал, люди не сумели бы биться пятнадцать лет с превосходящими силами, если бы в них не была заложена почти нереальная тяга к жизни.
«Надо поспать… — подумал я, хотя сонливости как таковой не было, только мысли текли всё медленнее, — Спать…»
Активация: [Режим полёта]
Как же это всё-таки стрёмно звучит.
— Бывай, Вань! Увидимся, не теряйся, братан! — крикнул парнишка в выглаженной армейской форме, сверкая медными пуговицами на солнце. Его голос почти утонул в гомоне Московского вокзала, но до Ивана долетел знакомый задор, пробивший шум толпы, как пуля — фанеру.
Поезд только что выплюнул их на перрон, и дембеля, пропахшие казарменным потом, дешёвым табаком и какой-то едкой смесью свободы, рвались к своим. Год разлуки висел в воздухе тяжёлым маревом. Ивану жали мозолистые ладони, хлопали по плечу так, что кости трещали, а он отвечал тем же — ухмылялся, бросал короткие: «Звоните, если что, бывайте, пацаны!» и пробирался вдоль вагона. На одном плече болталась спортивная сумка, потёртая, с дырой на молнии, на другом — армейский баул, будто сшитый из кусков воспоминаний: марш-броски под дождём, ночные побудки, запах сырой земли после учений. Шагал он уверенно, с какой-то наглой вольностью, словно весь Питер теперь должен был расступиться перед ним.
Год в армии не прошёл зря — мозгов поднабрался, это он сам себе признавал, хоть раньше бы спорил до хрипоты, доказывая, что кулаки решают всё. Раньше его редко видели без синяков или свежих рассечений — следы уличных разборок и ринга намертво въелись в его кожу. А теперь — гладко выбрит, взгляд острый, как заточенный штык, но губы всё ещё цеплялись за ту самую ухмылку, что выводила из себя и друзей, и врагов.
«И где он, мать его?» — пробормотал Иван, щурясь от солнца и сворачивая к лавочкам у края платформы. Брата, как всегда, не было на месте — вечно этот медведь опаздывал, хоть часы ему на лоб прицепи, хоть колокол на шею повесь.
Вокзал гудел, как потревоженный улей: люди орали через головы, обнимались так, что трещали рёбра, прощались с мокрыми глазами, будто в последний раз. Это был не просто перрон — перекресток душ, где каждый шаг звенел то ли радостью, то ли тоской, а бетон под ногами хранил отпечатки тысяч встреч и расставаний. Иван шарил взглядом по толпе, чувствуя, как внутри что-то ёкает, как старый мотор перед перегревом. Он заранее предупредил, когда приедет, ещё из части позвонил, выстояв очередь к древнему таксофону. Провожали его чуть ли не всей ротой — пацаны, с которыми он делил пайки, тянул лямку и дрался на спор, — а вот встречать должен был один. Самый важный.
«Ну где ты, чертяка?» — снова подумал он, прищурившись от солнца, что било прямо в глаза, отражаясь от стальных рельсов.
— Бра-а-ат!!! — вдруг громыхнуло за спиной, как раскат грома над Невой.
Иван резко обернулся, но даже рта открыть не успел — его сгребли в такие объятия, что рёбра затрещали, как сухие ветки под сапогами. Андрей, младший брат, давно перерос его и теперь напоминал не человека, а бурого медведя с человеческим лицом — здоровый, широкий, с лапищами, которыми можно было гнуть арматуру. В десятом классе он уже дрался только в тяжёлом весе, а теперь, похоже, мог бы и трактор на лопатки уложить, не вспотев.
— Здорова, медведь! — прохрипел Иван, выворачиваясь из стальной хватки и пытаясь не задохнуться. — Ты мне щас всё переломаешь, отпусти, зверюга!
