Так или иначе, лошади, запряжённые в чёрный фургон, явно считали, что вернулись домой и труды их на сегодня окончены. Фургон вкатили в тёмное здание. Курьеры последовали за ним. Стражники разбрелись по казармам.
Даниель остался один на улице. По крайней мере, так он думал, пока не разглядел на другой стороне Минт-стрит прыгающий алый огонёк. Кто-то наблюдал за ним из тени под стеной, покуривая трубочку.
– Вы участвовали в аресте, сержант Шафто?
Он не ошибся в догадке: огонёк отделился от стены, и луна осветила сержанта Боба.
– Должен признать, что я уклонился, вашблагородь.
– Такие поручения вам не по душе?
– Надо дать молодым случай отличиться. Они не так часты теперь, когда война поутихла.
– В другой части города, – сказал Даниель, – говорят не «поутихла», а «закончилась».
– В какой такой части? – переспросил Боб, разыгрывая старческую непонятливость. – В Вестминстере? – произнёс он с безукоризненным выговором, но тут же вновь перешёл на жоховский кокни: – Вы ведь не о клубе «Кит-Кэт»?
– Нет, но в клубе говорят так же.
– Учёным, может, говорят так. Солдатам – иначе. Язык вигов раздвоен, как у змея-искусителя.
Какая-то нехорошая возня происходила в конюшне у основания Кирпичной башни, где, покуда доктор Уотерхауз и сержант Шафто разговаривали, успели зажечь факелы. Грохнули снимаемые замки, и тут же раздались крики, каких Даниель не слышал с медвежьей травли в Ротерхите. Здесь, на удалении, они звучали не слишком громко, но самая их пронзительность заставила Боба и Даниеля умолкнуть. Внезапно голоса стали выше и громче. Даниель втянул голову в плечи: ему подумалось, что узник вырвался. Застучали сапоги, раздался возглас-другой, и наступила короткая тишина, которую сменили вопли на языке из чудн
– Я слышал брань на многих языках, но этот для меня внове, – заметил Боб. – Откуда арестант?
– Из Московии, – заключил Даниель, послушав ещё немного. – И он не ругается, а молится.
– Если так московиты говорят с Богом, не хотел бы я услышать, как они чертыхаются.
После этого все движения в конюшне сопровождались звоном железа.
– На него надели ошейник, – с видом знатока объяснил Боб. Звуки стали тише, потом смолкли. – Теперь он в Тауэре. Да смилуется над ним Бог.
Боб вздохнул и посмотрел вдоль улицы в направлении полной луны, висевшей низко над Лондоном.
– Пойду-ка я отдохну, – сказал он. – И вам советую, если вы собираетесь туда.
– Куда?
– Туда, куда направит нас русский.
Даниель не сразу сообразил, что это подразумевает.
– Вы имеете в виду, его будут пытать… он сломается… и сообщит, где…
– Теперь, когда он у Чарльза Уайта в Тауэре, это вопрос времени. Идёмте, я найду вам место подальше от шума.
– От какого шума? – удивился Даниель, поскольку Минт-стрит в последние несколько минут была на удивление тиха.
Однако, пока он шёл вслед за Бобом Шафто, из амбразуры Кирпичной башни начали доноситься крики.
на следующее утро (23 апреля 1714)
На борту «Аталанты» I. Исаак
– В КОНЦЕ КОНЦОВ МОСКОВИТ добровольно сообщил нужные сведения, – сказал Исаак.
Они с Даниелем стояли на юте «Аталанты». С того времени, как русского привезли в Тауэр, прошло двенадцать часов.
В первый из них Даниель тщетно пытался уснуть в офицерском помещении Собственного её величества Блекторрентского гвардейского полка. Затем весь Тауэр подняли по тревоге. Во всяком случае, так показалось донельзя раздражённому старику, который мучительно хотел спать. На самом деле подняли только Первую роту. Для остальных обитателей Тауэра это была приятнейшая разновидность ночной тревоги – такая, что позволяет перевернуться на другой бок и вновь уйти в сон.
После недолгой суматохи, которую он почти не запомнил, потому что засып
Когда он проснулся окончательно, разбитый, грязный и с дурной головой, и вышел на палубу помочиться за борт, то с удивлением увидел вокруг открытую местность. Судя по тому, что ширина реки здесь составляла не меньше мили, они приближались к концу отрезка между Эритом и Гринхитом, то есть одолели почти половину расстояния от Лондона до моря.
