— Ты совсем рехнулся⁈ — прошипел он, глядя на меня строго, но в его глазах читалась не только злость, но и забота. — Где ты шлялся всю ночь? Мало того, что все считают тебя бесполезным лентяем, так ты ещё и чуть на рубку не угодил! Оттуда дураки вроде тебя не возвращаются. По крайней мере целыми!
Я молчал, чувствуя, как внутри закипает смесь стыда, страха и протеста. Получается, я только что чудом избежал чего-то смертельно опасного? Весело начинается новая жизнь.
Мы быстро шли по улочкам, постепенно удаляясь от центра города. Чем дальше мы углублялись, тем более заброшенным и убогим становилось поселение. Добротные каменные дома сменились покосившимися деревянными хижинами, а те — совсем ветхими лачугами, где стены прогнили, а крыши провалились внутрь. Воздух стал густым от запахов сырости, гнили и немытых тел. Казалось, эта часть города давно умерла и ее просто забыли похоронить.
Наконец мы подошли к самому краю, где стоял полуразрушенный, изуродованный временем забор. Он едва держался, сколоченный из разномастных досок, с дырами, в которые можно было свободно просунуть голову. За этим жалким ограждением стоял дом. Хотя слово «дом» было слишком громким для этого сооружения. Его стены кривились, дверь висела на одной единственной петле, а дырявая крыша, казалось, молилась о пощаде.
Старик остановился, заметив мой взгляд, и тихо, с безысходностью в голосе произнес:
— Ну, проходи уж, пропащий.
Он тяжело вздохнул и прошел вперед, вглубь этого жилища. Было похоже, что в этом районе жили те, кого город предпочитал не замечать. Изгои. Отбросы. И я, по всей видимости, был одним из них.
Дом встретил нас запахом — не откровенно вонючим, но густым, затхлым, пахнущим старостью, пылью и временем, которое здесь остановилось. Внутри было сумрачно. Свет едва пробивался сквозь единственное запыленное окно и щели в ставнях.
В углу стояла небольшая, древняя печь, вся в саже. Рядом — грубый деревянный стол с парой табуреток. Пол скрипел и ходил ходуном. В углах валялись деревянные ящики, набитые тряпьем, какими-то мешками и хворостом. Вдоль дальней стены, за занавеской из обрывков старой ткани, угадывались две узкие кровати.
Старик тяжело опустился на табурет и жестом предложил мне сесть напротив. Я послушно сел, чувствуя, как усталость наваливается на меня свинцовой пеленой.
Теперь нужно было действовать осторожно, ведь у меня появился шанс безопасно узнать о мире, в котором я оказался.
— Скажите… — начал я. — Где мы находимся? Я… Кажется, я сильно ударился головой. В памяти — сплошной туман. Я вроде что-то помню, но ничего не понимаю.
Орн долго смотрел на меня, изучающе, будто пытался разглядеть сквозь меня кого-то другого. В его взгляде была мудрая, горькая усталость.
— Максим, как же ты так умудрился? Хотя, чему я удивляюсь… — пробормотал он себе под нос.
Старик откашлялся, посмотрел в окно, проверяя, нет ли ушей за стенами, и заговорил тише, почти шепотом:
— Ты тут живёшь уже… года три, с тех пор как твои родители в городе обосновались. Пришли откуда-то издалека, никто до сих пор толком не знает откуда. Молчаливые были, но трудяги. Отец твой на охоту постоянно ходил, а мать за ним. Говорили, что они волка подстрелили огромного, да сами уже не вернулись.
— Это… Давно было? — спросил я, чувствуя, как в груди шевельнулось что-то похожее на жалость к этому незнакомому пареньку, чье тело я теперь занимал.
— Полгода назад. — кивнул старик. — Ты после этого ходил как тень, молчал, не ел почти. А потом те ублюдки… — на этих словах кулаки Орна сжались так, что костяшки побелели. — Пришли и забрали ваш дом. Бумагу какую-то притащили, с печатью, мол, отец им должен был. Да кто ж тогда с бумагами разберётся… Я тогда тебя и приютил.
Он разжал кулаки и махнул рукой, словно отгоняя назойливых мух.
— С этих пор ты и маялся. Дровосеки пытались тебя привечать, но ты… Отказался. В принципе и правильно сделал, дело это опасное. К кузнецу пошел, так он выгнал, мол, ленивый, косорукий. На охоту тебя не берут, навыков нет. Да и говорят, пользы от тебя никакой.
Я молчал, внутренне переваривая услышанное. Картина прояснялась. Макс, в чьем теле я оказался, был никому ненужным сиротой. Чужим среди своих, изгоем, потерянным и забытым всеми. Идеальная оболочка для того, чтобы в нее вселился чужой разум из другого мира.
Старик вдруг снова заговорил, и в его голосе пробилась натужная, но искренняя теплота:
— Я тебя не прогоню. Не из жалости, нет. Просто… Чую я, ты не так прост, как все думают. Только… — он пристально посмотрел на меня, — если дашь себе скиснуть, тогда и сам себе будешь враг.
Я кивнул. Тихо, сдержанно. Старик закончил рассказ тяжелым вздохом, потер налитые кровью глаза и поднялся со скрипом, будто каждый сустав в его теле яростно протестовал против движения.
— Стар я стал… Пойду прилягу, — пробормотал он. — Ты тоже отдыхай. Утро раннее, а тебя, считай, всю ночь не было, поди шлялся где-то, о старике совсем не думаешь. Я же переживал, ждал…
Он прошёл к стене, за занавеску из кусков старой ткани. Вскоре послышался скрип кровати и сиплое, тяжёлое дыхание.
