— Но слушай меня внимательно, щенок. — его голос стал низким, зловещим, словно скрежет камней под землей. — У меня везде есть глаза и уши. Я всё узнаю. Всё. И если окажется… — он снова приблизился, и его указательный палец, толстый и грязный, ткнул меня в грудь, — … что ты меня обманул, пожалеешь. Сильнее, чем можешь себе представить. Твоя жизнь здесь превратится в кромешный ад. И жизнь этого дряхлого стариканы — тоже. Вы будете молить о смерти, чтобы это прекратилось. Я сделаю вас примером для всего этого дерьмового городишки. Понятно?
Я не отвечал. Просто смотрел ему в глаза, стараясь не моргнуть, чтобы он не увидел ни страха, ни, что было куда опаснее, торжества. Внутри всё сжалось в ледяной, алмазный комок решимости. Этот человек был раковой опухолью, и его нужно было выжигать. Рано или поздно.
Клейн, видимо, счел мое молчание за проявление должного трепета. Он фыркнул, плюнул на пол, прямо в кучку щепы, и развернулся.
— Убирай свою дрянь. И передай Орну, что я приходил. И что я ещё вернусь. Обязательно вернусь.
Он вышел и его люди последовали за ним, бросив на меня напоследок уничижительные взгляды. Я стоял неподвижно, слушая, как их тяжелые шаги затихают на уличной дороге, сливаясь с вечерним гулом тревоги, доносящимся из города.
Только когда полная тишина снова опустилась на дом, я позволил себе выдохнуть. Дрожь, которую я сдерживал изо всех сил, пробежала по спине. Я облокотился на стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. Не от страха. От адреналина, который теперь отступал, оставляя после себя странную, холодную пустоту.
Я уже начал прибирать разбросанную щепу, бережно собирая её обратно в мешок, ведь каждая крошка была ценностью, когда снаружи послышались шаркающие, усталые шаги. На этот раз знакомые.
В дверном проеме, вернее, в том месте, где должна была быть дверь, возник силуэт Орна. Он казался ещё более сгорбленным, чем обычно, а в его глазах читалась глубокая, беспросветная усталость. В руке он сжимал тот самый кожаный мешочек с амулетом.
— Опять сквозняк… — пробормотал он, безучастно глядя на валяющуюся на полу дверь. Его взгляд скользнул по мне, по мешку в моих руках, и он всё понял без слов. — Приходили?
— Да. — кивнул я. — Клейн. Искал нашу «долю» с дозора.
Орн тяжело опустился на ближайший табурет, сгорбившись, будто на его плечи снова взгромоздили невидимую тяжесть.
— И что?
— Я показал ему это. — я потряс мешком, из которого всё ещё торчали жалкие щепки.
Старик уставился на мешок, потом на меня. На его лице медленно, как восход солнца, стало проступать недоумение, смешанное с сомнением.
— И… Он поверил?
— Нет. — честно ответил я. — Не поверил. Но взять с меня было нечего. Он ушёл, но пообещал всё выяснить и… Сделать нам обоим очень больно.
Я опустил взгляд, ожидая упрёков, крика, отчаяния. Но вместо этого услышал тихий, хриплый звук. Я поднял голову.
Орн… улыбался. Это была не та саркастическая, горькая усмешка, к которой я привык. Это была настоящая, пусть и усталая, но искренняя улыбка. Она растянула его морщины, и в его потухших глазах на мгновение блеснул тот самый огонёк, который я видел, когда он работал с деревом.
— Вот так. — прохрипел он, качая головой. — Вот так, значит… Наконец-то и мы ему хоть маленькую, но пакость устроили.
Он рассмеялся, коротко и глухо, но в этом смехе было больше победы, чем во всей недавней кровавой битве с монстрами.
— А амулет? — спросил я, указывая на мешочек в его руке.
Улыбка на лице старика мгновенно исчезла, сменившись привычной мрачной гримасой.
— Чёрт с ним, с амулетом. — махнул он рукой. — Рынок… Пуст. Лавки закрыты, люди по домам сидят, как мыши в норках. Кто покупать будет? Все только продают, кто что может, запасаются провизией в дорогу. А дорога у них одна — подальше отсюда.
Он швырнул мешочек на стол. Он упал с глухим, безнадёжным стуком.
— Значит, новости уже все знают. — тихо заключил я.
— Знают. — подтвердил Орн. — И боятся. Умные уже чемоданы сворачивают. Говорят, караван в столицу на днях собирается. Многие хотят к нему примкнуть.
Мы молча сидели в наступивших сумерках. Холодный ветер гулял по дому через зияющий дверной проём, заставляя ёжиться и ворочать застывшими на полу щепками.
— Ладно. — наконец поднялся Орн, с трудом оторвавшись от стула. — Давай хоть какую-то преграду ветру поставим. А то ночью замёрзнем.
Мы вдвоём подняли тяжёлую, грубо сколоченную дверь и с трудом заслонили ей проем. Она стояла криво, под углом, но хоть какое-то подобие защиты от стихии и посторонних взглядов появилось.
— Надо будет починить. — констатировал Орн, с неприязнью глядя на нашу криворукую работу. — И не только дверь. Весь дом разваливается. Щели в стенах, крыша течёт… Зима не за горами, а если то, о чём все говорят, правда… — он не договорил, но смысл был ясен.
В случае осады или долгой блокады тёплое, крепкое укрытие будет цениться на вес золота. А наш дом укрытием не был. Он был дырявым, продуваемым сараем.
— Завтра. — сказал я твёрдо. — Завтра всё начнём. И дверь починим, и на рынок сходим ещё раз. Продадим амулет. Купим то, что нужно. Гвоздей, смолы, досок…
