Он не договорил. Его невероятно громкий, прерывистый смех прозвучал в гробовой тишине карантина как выстрел. Он засмеялся, запрокинув голову, и смахнул слёзы счастья и облегчения.
Этот звук подействовал на остальных обитателей угла как удар тока. Один за другим они стали поднимать головы. Стеклянная пелена безразличия в их глазах треснула, уступая место сначала недоумению, потом недоверию, а затем — робкой, немыслимой, сумасшедшей надежде.
На меня обрушился шквал взглядов. Теперь в них не было пустоты. В них был голод. Голод на жизнь.
— Следующий. — тихо, но чётко сказал я, поднимаясь и обращаясь ко всем, кто был в карантине.
И в тот миг тишину окончательно разорвали. Сначала тихий, прерывистый плач. Потом сдержанные всхлипы. А потом — первые, робкие слова благодарности.
Надежда. Она витала в спёртом, заражённом воздухе карантина, заметная и живая, как никогда прежде. Она врывалась в лёгкие вместе с запахом смерти и вытесняла её. Я стоял посреди этого моря внезапно оживших глаз, с амулетом в руке и с Мимио, пульсирующим тёплой энергией у меня в груди, и понимал — точка невозврата пройдена. Я больше не просто выживающий. Я стал тем, кто даёт шанс. И это было страшнее и ответственнее любого боя с монстрами.
Последний пациент в карантинной зоне, мужчина с лицом, изборождённым морщинами страха и боли, смотрел на свою руку с недоверием, граничащим с безумием. Всего минуту назад там зияло гноящееся, черно-зелёное пятно, от которого расползались по коже зловещие, паутинообразные прожилки. Теперь же на его месте оставалась лишь гладкая, розовая кожа, будто и не было ничего. Он сжал кулак, разжал, прикоснулся пальцами к бывшей ране — и тихий, сдавленный рык вырвался из его груди. Не крик, а именно животный, первобытный звук, в котором смешались боль, отчаяние и вдруг хлынувшее, ослепительное облегчение.
— Жив… — прохрипел он, и его глаза, ещё секунду назад мутные и потухшие, наполнились слезами. — Я жив!
Он поднял взгляд на меня, и в нём не было ни вопроса, ни сомнения. Была лишь бесконечная, всепоглощающая благодарность. Он не стал ничего говорить, лишь схватил мою руку и с силой, которой я не ожидал от совсем недавно умирающего, сжал её, беззвучно шевеля губами. Потом сорвался с тюфяка и, пошатываясь, но с невероятной для его состояния скоростью, бросился к выходу из карантина, к жизни, которая снова стала его.
Я остался стоять посреди тишины, но это была уже не та, гробовая тишина ожидания конца. Воздух в отгороженном углу склада звенел. Звенел от сдержанных рыданий, от облегчённых вздохов, от шёпота молитв и просто от дыхания людей, которые заново учились дышать без боли. Они смотрели на меня. Десятки пар глаз, в которых ещё секунду назад была лишь пустота, теперь горели. Горели слезами, надеждой, жизнью.
В карантинную зону хлынул поток — жёны, дети, родители. Они услышали смех первого спасённого, увидели бегущего по улице второго. Новость о чуде разнеслась по городу быстрее, чем пожар в сухой траве. Общее горе сменилось общим ликованием. Люди обнимали своих близких, плакали, смеялись, падали на колени. Ко мне протягивались руки, меня хватали за плечи, за одежду, осыпали благодарностями, которые я едва успевал улавливать.
— Спаситель!..
— Боги милостивы!..
— Он вернул мне отца!
Я кивал, улыбался, и отступал под натиском этой волны искренней, безудержной радости. В горле стоял ком. Я не был богом. Я не был святым. Я был просто парнем с системой в голове и маленьким, верным другом Мимио. Но для них я в тот миг был всем. Тем, кто победил саму смерть. Тень страха перед заразой, что висела над городом тяжким, удушающим покрывалом, начала рассеиваться. Ранение больше не было приговором. Боевой дух, ещё утром готовый рухнуть под гнётом неизбежности, взлетел до небес. Люди, ещё вчера готовые сдаться, теперь готовы были биться до последнего вздоха, зная, что у них есть шанс выжить.
Я отступил в относительно свободный угол, прислонился к прохладной каменной стене и закрыл глаза. Эйфория творения и спасения постепенно отступала, уступая место глубочайшей, выворачивающей наизнанку усталости. Внутри всё было пусто и холодно, будто я сам отдал частичку своей жизни каждому из спасённых. Но я знал, что это не моя усталость.
Мысленно я коснулся прочной, тёплой нити, что связывала меня с Мимио. Отклик был, но слабый, приглушённый, будто из глубокого колодца. Деревце в углу моего сознания, символ его жизненной силы, стояло с поникшими, чуть пожелтевшими листьями. Он отдал всё, чтобы помочь мне. Снова.
Не раздумывая, я сунул руку в карман — вернее, сконцентрировался и вызвал из инвентаря одну из оставшихся «Крохотных Одухотворённых щеп». Она материализовалась в моей ладони, тусклая, но всё ещё излучающая слабый, тёплый свет жизни. Я сжал её в кулаке и направил поток чистой энергии по той самой нити.
— Держи, дружок. — прошептал я. — Это тебе. Спасибо.
