Сицилиец полностью

– Я похоронила его, а неделю спустя похоронила нашу дочку. Мне сказали, это пневмония. Но я знаю, что ее сердце было разбито. Больше всего мне запомнилось, как я навещала его в горах. Он там мерз, голодал, часто болел. Он отдал бы все что угодно, чтобы вернуться к жизни честного крестьянина. Но, что самое худшее, сердце его ожесточилось, стало твердым, как оливковая косточка. Он перестал быть человеком – да покоится он с миром. Поэтому, дорогой Тури, оставь свою гордыню. Мы выручим тебя из неприятностей – только не превращайся в того, кем стал мой муж перед гибелью.

Все молчали. Пишотта больше не улыбался. Отец Гильяно пробормотал себе под нос, что был бы рад избавиться от фермы – по крайней мере, мог бы спать подольше. Гектор Адонис, потупившись, разглядывал скатерть и хмурил брови. Никто ничего не говорил.

Молчание прервал короткий стук в дверь – сигнал от наблюдателя. Пишотта пошел поговорить с ним. А вернувшись, дал Гильяно знак вооружаться.

– В казармах карабинери зажегся свет, – сказал он. – Полицейский фургон перегораживает тот конец виа Белла, где она упирается в городскую площадь. Они готовятся обыскивать дом. – Сделал паузу. – Надо скорее прощаться.

Больше всего остальных поразило спокойствие, с которым Тури готовился к бегству. Мать бросилась к нему на грудь, и он обнял ее, уже держа в руках овчинную куртку. С остальными Тури не попрощался; уже в следующее мгновение он был полностью вооружен, в куртке и с винтовкой наперевес. При этом двигался неспешно, без суеты. Еще секунду постоял, обводя их взглядом, а потом сказал Пишотте:

– Можешь остаться и присоединиться позднее ко мне в горах, или сразу пойдем вдвоем.

Пишотта без слов подошел к задней двери и распахнул ее.

Гильяно в последний раз обнял мать, а она, целуя его, повторила:

– Спрячься и не делай глупостей. Позволь нам тебе помочь.

Но он уже разомкнул объятия.

Пишотта шел первым – через луг к подножию горы. Гильяно резко свистнул, и Пишотта остановился, чтобы тот мог его нагнать. Дорога в горы была открыта – наблюдатели сказали, что полицейских патрулей там нет. Спустя четыре часа подъема они окажутся в безопасности в Гротта Бьянка. Если карабинери решатся преследовать их в темноте, это будет невероятный акт храбрости и безумия.

– Аспану, – спросил Гильяно, – сколько всего карабинери в местном гарнизоне?

– Двенадцать, – ответил Пишотта. – Плюс старшина.

Тури усмехнулся:

– Тринадцать – несчастливое число. И с какой стати мы бежим от этой горстки людей?

На секунду он замолк, а потом сказал:

– Иди за мной.

Они двинулись назад через луг, чтобы войти в Монтелепре дальше по центральной улице. Пересекли виа Белла и притаились в узком темном переулке, откуда виден был дом Гильяно. И стали ждать.

Пять минут спустя до них донесся грохот «Джипа», катящегося по виа Белла. Шестеро карабинери жались в кузове – включая самого старшину. Двое из них сразу же выскочили на боковую улочку, чтобы перекрыть задний вход в дом. Старшина с еще тремя уже колотили в двери. Одновременно небольшой крытый грузовичок притормозил за «Джипом», и двое других карабинери, с винтовками на изготовку, выпрыгнули из него и стали наблюдать за улицей.

Тури Гильяно с интересом следил за ними. Полицейские считали, что контратака им не грозит, что единственной альтернативой для беглецов будет скрыться при приближении превосходящей силы. В эту минуту Тури Гильяно понял, что главное – иметь возможность напасть, когда за тобой охотятся, и не важно, в чью пользу перевес. Даже так: чем больше врагов, тем лучше.

Это была его первая тактическая операция, и он был поражен тем, как легко держать ситуацию под контролем, если ты готов пролить кровь. Да, он не может стрелять в старшину и троих мужчин перед дверями, поскольку пуля может попасть в дом, ранив кого-то из его родных. Однако с легкостью может разделаться с двумя полицейскими, наблюдающими за улицей, и двумя водителями, сидящими в машинах. Если он захочет, то сделает это, как только старшина со своими людьми вступит в дом Гильяно. Выйти назад они уже не осмелятся, и Тури с Пишоттой смогут сбежать в горы через луг. Что касается полицейских, перегородивших другой конец улицы своим фургоном, те слишком далеко, чтобы принимать их в расчет. По своей воле они не сдвинутся с места – а приказ им не получить.

Однако пока что у него не было цели пролить чью-то кровь. Он только размышлял. А еще хотел понаблюдать за старшиной в действии, ведь этот человек в ближайшем будущем станет его главным противником.

Тут отец Гильяно открыл двери, и старшина, грубо схватив его за локоть, выдернул старика из дома и окриком приказал ждать во дворе.