Адонис знал поэму практически наизусть. Она была дорога сердцу каждого сицилийца, как образованного, так и совсем безграмотного. Этот сюжет разыгрывали все кукольные театры, разъезжавшие по городкам и деревенькам, а изображения главных персонажей красовались едва ли не на всех телегах, что колесили по сицилийским горам. Два великих рыцаря Карла Великого, Роланд и Оливер, сражались с сарацинами, прикрывая возвращение своего императора во Францию. Адонис рассказывал, как они погибли вместе в великой битве при Ронсевале. Оливер трижды просил, чтобы Роланд протрубил в рог, призывая армию Карла Великого вернуться, но гордый Роланд отказывался. Когда сарацины обступили их, Роланд все-таки протрубил в рог, но было уже поздно. Когда Карл Великий вернулся, чтобы спасти своих рыцарей, то нашел их мертвые тела среди тысяч убитых сарацин. Адонис вспоминал, как глаза Тури Гильяно наполнились слезами; на лице Аспану Пишотты, наоборот, читалось презрение. Для одного то был величайший момент, какой может пережить мужчина, для другого – унизительная смерть от рук неверных.
Двое мальчишек поднялись с травы и побежали домой ужинать. Тури обнял Аспану за плечи, и Гектор улыбнулся при виде этого жеста. Ему показалось, что это Роланд удерживает Оливера на ногах, чтобы оба они умерли, стоя перед наступающими сарацинами. Роланд, умирая, протянул руку в рукавице к лазурному небу, и ангел снял эту рукавицу. По крайней мере, так говорилось в легенде и в поэме.
Это случилось тысячу лет назад, но Сицилия осталась той же бесприютной землей с клочками оливковых рощ и пересохшими равнинами, с придорожными часовнями, построенными первыми христианами, и бесчисленными крестами, воздвигнутыми для казни мятежных рабов под предводительством Спартака. И его крестник собирался стать еще одним из их числа, не понимая, что Сицилии, чтобы измениться, нужно пережить настоящее извержение вулкана, которое испепелит ее землю.
И вот, пока Адонис глядел на них – как Пишотта лежит на траве, а Гильяно смотрит на крестного своими карими глазами и улыбается так, словно точно знает, о чем тот думает, – вся эта сцена в его глазах пережила странную трансформацию. Адонис увидел в них две статуи, выточенные из мрамора, выхваченные из обычной жизни. Пишотта превратился в рельеф на амфоре, а геккон у него на руке – в змею. Их контуры были тонко выгравированы на фоне утренних гор. Пишотта выглядел опасным – такие мужчины приходят в мир с ядом и кинжалом.
Сальваторе Гильяно, его крестник Тури, оказался на другой стороне амфоры. Прекрасный, как греческий бог Аполлон, со скульптурной лепкой черт, с глазами столь чистыми, что они могли показаться слепыми. Лицо его было открытым и честным – невинным, как у легендарного героя. Или скорее, подумал Адонис, отринув сентиментальность, решительным, как у юноши, избравшего путь героя. Его тело выглядело мускулистым, объемным, как средиземноморские статуи, с мощными бедрами и крепкой спиной. Оно было американским – крупнее и выше, чем у мужчин на Сицилии.
Даже когда оба были мальчишками, Пишотта всегда выказывал практическую сметку; Гильяно же верил в человеческую доброту и гордился своей верой. В те дни Гектору Адонису казалось, что именно Пишотта станет у них предводителем, когда мальчики подрастут, а Гильяно будет следовать за ним. Однако он ошибся. Вера в чужую добродетель оказалась куда опаснее, чем вера в чужую хитрость.
Размышления Гектора Адониса прервал насмешливый голос Пишотты:
– Прошу, профессор, скажите «да»! Я – заместитель Гильяно в банде, и мне пока некому отдавать приказы. – Он осклабился. – Придется начинать с малого.
Хотя Адонис не поддался на провокацию, глаза Гильяно блеснули гневом. Однако он спокойно спросил:
– И каков будет ваш ответ?
– Да, – ответил Гектор Адонис.
А что еще мог сказать крестный отец?
Тогда Гильяно поведал, что ему нужно будет сделать по возвращении в Монтелепре, и изложил свои планы на следующий день. Адонис снова был потрясен дерзостью и жестокостью замысла этого юноши. Однако когда Гильяно подсадил его на осла, он склонился и поцеловал своего крестника.
Пишотта и Гильяно смотрели, как Адонис едет с горы вниз, к городку.
– Такой маленький, – заметил Пишотта. – Он гораздо лучше вписался бы в нашу компанию, когда мы детьми играли в бандитов.
Гильяно повернулся к нему и мягко сказал:
– И шутки твои больше подошли бы к тем временам. Будь серьезен, когда мы говорим о серьезных вещах.
Но вечером, перед тем как лечь спать, они еще раз крепко обнялись.
– Ты – мой брат, – сказал Тури. – Помни об этом.
Потом они завернулись в одеяло и проспали всю ночь – последнюю ночь их безвестности.
