– Мне дурно, – отрывисто сказала она, обращаясь к служанке. – Я поднимусь к себе.
– Да, и постарайтесь успокоиться, – холодно произнес Александр.
Я затопала ногами, вне себя от негодования:
– Какая трогательная забота! Ей – успокоиться? Для чего? Вы еще посоветуйте ей выбрать трость потяжелее!
Не слушая меня, Александр забрал у меня из рук Филиппа.
– С ним все хорошо? – спросил он кратко.
– Да, – бросила я раздраженно, потирая ушибленное плечо.
– Какого дьявола вы привели его сюда? Зачем?
– Кто же знал, что здесь нас встретят такие монстры!
Сурово глядя на меня, Александр громко, так, что услышали все, даже отец Ансельм, произнес:
– По правде говоря, вы тысячу раз заслужили хорошей трепки.
Закусив губу, я молчала, пытаясь справиться с бешенством, охватившим меня.
– Не вам решать, – сказала я наконец. – Отдайте Филиппа! И будь я проклята, если когда-нибудь сяду за один стол с фурией, которая едва не убила моего ребенка!
Я почти вырвала сына из рук герцога и вышла даже быстрее, чем Анна Элоиза. Что и говорить, ужин в этот раз закончился просто плачевно.
6
Изабелла визжала благим матом и отбивалась ногами от няньки, которая пыталась ее одеть.
– Не хочу больше черное! Не хочу! Сама носи его, если тебе хочется!
Привлеченная этими криками, я ворвалась в комнату, где был учинен настоящий разгром. Изабелла лежала на животе на кровати и изо всех сил колотила ногами по одеялу.
– Видите, мадам! – в отчаянии воскликнула нянька. – Как приходит утро, я просто умираю от страха, потому что приходится одевать мадемуазель!
– Изабелла, марш в чулан! – вскричала я громко и рассерженно.
Визг прервался. Изабелла села на постели, взглянула на меня из-под лукаво опущенных ресниц.
– Ну, пожалуйста, мамочка, мне просто не хочется надевать эти черные платья!
– А сидеть запертой в чулане тебе хочется? А быть отшлепанной?
Первую угрозу в отношении Изабеллы я уже дважды приводила в исполнение – иными способами было просто невозможно справиться с этой своевольной девчонкой, которая с возрастом становилась все невыносимее: тиранила няньку, царапала сестру, хитрила, обманывала, притворялась. Чулана Изабелла боялась. Услышав, что я не шучу, она расплакалась уже вполне искренне.
– Мама, но я же еще маленькая! Я хочу что-нибудь светленькое… и ленточку в волосы!
Я сказала уже спокойнее:
– Ты прекрасно знаешь, что сейчас в доме траур. Все, кто любил старого герцога, должны из уважения к его памяти носить черное до самого сентября. Я уже объясняла тебе это.
– До сентября?
– Да, до конца сентября. Тебе может это не нравиться, но ты должна подчиняться правилам, которым и я подчиняюсь. Ну-ка, поднимайся и, если не хочешь быть наказанной, слушайся.
– И мне снова придется это надеть? – с гримаской отвращения спросила Изабелла, пиная ногой черное платье.
– Придется. И, пожалуйста, без разговоров.
Пока Изабелла одевалась, я сама причесала Веронику: завила пышную массу рыже-золотых волос и стянула их сзади лентой, оставив свободным каскад локонов. Так и меня причесывали когда-то.
– Ты у меня просто очаровательная девчушка, – сказала я, целуя Веронику. Она смутилась, обняла меня за шею и вернула мне поцелуй в щеку.
Перед Вероникой я чувствовала себя немного виноватой. Я лишь недавно разгадала все хитрости Изабеллы: поссорившись или даже подравшись с сестрой, она не тратила время на слезы, а сразу бежала ко мне и жаловалась на Веронику. Считая, таким образом, именно Веронику зачинщицей, я становилась на защиту Изабеллы – делала то, чего она не заслуживала. Мне только в последнее время удалось все это выяснить.
– Почему же ты не сказала мне, что обижена, детка? – спросила я.
– Я уже все забыла, мамочка!
Изабелла, уже одетая, топнула ногой:
– А меня? А меня причесать?
– Честно говоря, – сказала я задумчиво, – не знаю, заслуживаешь ли ты…
Она сегодня провинилась и была достойна заботы только няньки – это тоже было своеобразное наказание. Я, правда, еще не приняла окончательного решения.
– Пожалуйста! – взмолилась Изабелла. – А то я целый день буду грустная!
Опасаясь, как бы она не стала завидовать Веронике, и поддавшись лукавому обаянию Изабеллы, я сдалась.
– Ну, так и быть. Не так уж ты и провинилась, правда?
– Правда! – ответила Бель, всегда готовая к таким заключениям. И тут же спросила: – Мама, а почему Жан такой противный?
– Противный? – переспросила я ошеломленно.
– Да, он не хочет взять нас кататься на пони, называет малышками и вообще пле… плезирает!
– Он не презирает вас. Он просто занят. Ведь он так долго не был дома, ему самому многое надо посмотреть.
Тут вмешалась Вероника, важно сказав:
– Но он же старший и должен любить нас, своих сестер! Ты сама говорила!
– Это не освобождает вас от обязанности тоже любить его, – засмеялась я. – Так и быть, я поговорю с ним. Он непременно научит вас ездить на пони.
