Когда на следующий день газеты сообщили, что известие о предъявлении гражданке дю Шатлэ обвинения «было результатом чистейшего недоразумения» и что «полиция приносит в связи с этим самые искренние извинения», я поняла, что мне из гостиницы можно вернуться домой. Там уже нет полиции. Я заплатила за номер и съехала.
Дома был настоящий переполох. Джакомо, Аврора, Стефания забросали меня вопросами, но я никого не торопилась посвящать в то, как провела последние дни. Уж слишком они были неприятны. Поэтому я деликатно попросила своих близких отложить расспросы и приказала подать себе обед: до того мне хотелось снова вернуться к домашней кухне.
Ко мне явилась Эжени и робко напомнила о своем плаще и деньгах.
–– Милая моя, – сказала я, – честно говоря, я сейчас не могу вспомнить, где оставила ваш плащ. Но вы оказали мне такую услугу, что я считаю себя очень вам обязанной. Я вдвое увеличу вам жалование, Эжени, и мне кажется, что вы скоро купите себе новый плащ, куда лучше прежнего.
А вообще, все эти бурные события очень странно на меня повлияли. Некоторые изменения произошли в моём сознании. Если раньше, думая об Александре, я ощущала только горечь и тоску, то теперь к таким мыслям неизменно примешивалось обида. Я так любила его, так надеялась на его поддержку, а его не было со мной в это неприятное время. И он ведь сам сделал так, чтоб его не было.
Кроме того, я полностью осознала то, что раньше дремало в подсознании,– осознала своё одиночество. Чисто физическое, женское. Как ни странно, разговор с Клавьером был тому причиной. К Клавьеру я чувствовала только неприязнь, но его объятия дали мне понять, чего мне особенно не хватает. Я начинала уставать от своего затворничества. Я досадовала, когда понимала, что образ Александра как-то расплывается в моей памяти. Я начинала забывать, как звучит его голос. Забывала даже черты лица. Шли месяцы, и время разрушительно действовало на память. Стирались в моём сознании, утрачивали чёткость воспоминания о чудесных минутах, пережитых нами вместе. Я начинала побаиваться, что, если наша разлука продлится ещё на полгода, не любовь и нежность будут побуждать меня стремиться к воссоединению с Александром, а лишь благодарность и чувство долга. Как много свидетельств того, с какой лёгкостью время превращает пылких влюблённых просто в хороших друзей. Я боялась этого. Я не хотела терять то волшебное чувство, которое не каждому дано пережить и которым я так дорожила.
Я не хотела больше быть одна… У меня не было желания что-либо понимать. Нам следует немедленно воссоединиться, хотя бы некоторое время пожить вместе, иначе нас ждёт беда. Мы рискуем стать чужими друг другу, потерять то общее, что нас связывало.
Я плохо спала по ночам, думая обо всём этом и глядя на роскошный балдахин кровати. Временами новые опасения охватывали меня. Я думала: верен ли мне Александр? В Лондоне, в Вене, во Флоренции (я ведь не знала точно, где он находится) – словом, в любой европейской столице его будут окружать самые красивые и обольстительные женщины. Что он делает? Как себя ведёт? Думает ли хоть иногда обо мне? Я не могла об этом судить, так как даже писем от него не получала.
Я вспомнила историю с Эммой Гамильтон, и мне пришло в голову, что я не знаю, что в точности произошло между этой женщиной и моим мужем. Тогда я была удовлетворена тем, что мы уехали в Неаполь. Кроме того, тогда был наш медовый месяц и я могла надеяться, что вполне заменяю Александру всех женщин мира. Конечно, ни тогда, ни сейчас я не сомневалась, что он любит меня. Однако я знала его темперамент: горячий, порывистый, необузданный. Если он хочет женщину – он ее берет… Можно ли поверить, что мужчина такого склада скоротает целых шесть месяцев, ни с кем не переспав? Наивно было бы предполагать такое.
Таким образом, можно было с уверенностью предположить, что какая-то женщина рядом с ним существует. Это, конечно, удесятеряло мою обиду. Он уехал, он живёт теперь в нормальной стране, где уважают аристократов, он пользуется почётом и вниманием, а я прозябаю в этом ужасном Париже, веду битвы за его реабилитацию, подвергаюсь унижениям со стороны Клавьера. Более того, меня ещё обвиняют люди вроде Ле Пикара. И, подумать только, Александр даже не зовёт меня к себе! Если на то пошло, я бы могла всё бросить и вместе с детьми эмигрировать в Англию. Здесь, во Франции, не было ничего такого, чего бы я не согласилась оставить ради счастья быть с Александром.
Но он не звал. Поль Алэн тоже был против этого. Филипп, видите ли, должен понять, что он француз… Такой патриотизм за мой счет вызывал у меня бешенство. Почему именно на меня возложена обязанность позаботиться о французском воспитании Филиппа? Если для семейства дю Шатлэ это так важно, почему мужская часть этого семейства делает все, чтобы в этом воспитании не иметь возможности участвовать?
Словом, я начинала злиться, и мне хотелось поскорее уехать из Парижа. Возможно, в Бретани я почувствую себя спокойнее. Париж только усугублял те мои мысли, которых я и так боялась.
Г Л А В А Т Р Е Т Ь Я
