Он предал гласности всё: наши встречи в тюрьме, наши отношения, даже то, что я ждала ребёнка. Даже если бы он говорил правду, это было бы крайне вредно для меня и крайне низко с его стороны, но к правде он присоединил столько выдумок, что я оказалась в свете его рассказов женщиной весьма непривлекательного поведения и прямо-таки бешеного темперамента, фанатичной роялисткой, врагом нынешнего режима, а особенно тех людей, что раньше назывались «бывшими», а нынче приняли Республику. Таким образом, моя ненависть к Флоре была якобы личной и политической, а сама я, дескать, разрывалась между самыми различными страстями: обидой, любовью и ненавистью. Эти страсти будто бы и привели меня к преступлению.
Весь это бред, конечно же, был очень скоро опровергнут, но краткие сообщения об опровержении не могли погасить тот скандал, который раньше Клавьер так старательно разжигал. Тут уж исходили из того, что «дыма без огня не бывает» и что раз уж обо мне написали в таком духе, стало быть, для этого были какие-то основания. Бороться с этим мнением я не хотела. Я просто порвала все связи с нынешним светом. Исключение было сделано лишь для Талейрана, к которому я продолжала чувствовать симпатию и благодарность и который всё больше меня очаровывал.
И всё-таки после того скандала я хотела лишь одного: поскорее закончить все дела в Париже у ехать в Бретань – так, чтобы по возможности никогда в столицу не возвращаться.
2
Был чудесный майский полдень, и я, высунувшись из окна, с наслаждением вдыхала сладкий аромат цветущей сирени, когда Эжени, тихо подойдя ко мне, произнесла:
– Мадам, к вам посетитель
– Кто?
– Дени Брюман, мадам.
Я с неохотой оторвалась от сирени.
– Эжени, он, должно быть, пришел к Авроре. Ступайте, позовите ее.
– Нет, мадам, – возразила горничная. – Он пришел к вам. Я хоть и бретонка, но французский понимаю хорошо.
Я кивнула.
– Так и быть, Эжени, я сейчас спущусь. Приготовьте мне тем временем чего-нибудь прохладительного.
Визит молодого Брюмана был для меня неожиданностью. Он был приятелем Авроры, но мне казалось, что с наступлением весны их дружба пошла на убыль и что Аврора уже далеко не так охотно и часто отправляется с ним на прогулки в Булонский лес. Я была этому даже рада. На мой взгляд, Дени был недостоин ее.
Визит молодого человека был неожиданным и с другой стороны. Вот уже два месяца, с марта, я не поддерживала никаких отношений с Брюманами, а с Валентиной даже не здоровалась. В этом семействе я полностью разочаровалась и ни с одним его членом дружить не хотела.
Но раз уж Дени Брюман пришел, я решила хотя бы узнать, зачем он это сделал.
Он ждал меня в гостиной, стоя у окна. Войдя, я заметила, как нервно он сжимает в руках перчатки. Жарко было неимоверно. Я позвонила, желая этим поторопить Эжени.
Дени Брюман обернулся, на мгновение застыл в замешательстве, глядя на меня, потом поклонился.
– Садитесь, прошу вас, – пригласила я, отвечая на поклон. – Чем обязана чести вашего посещения?
В этот миг вошла Эжени с подносом. Я взяла себе один бокал, второй предложила юноше. Сделав два быстрых глотка, он отставил его и решительно произнес:
– Мадам, я к вам по важному делу.
– Какому?
– Мадам, я хочу жениться на Авроре.
Я замерла с бокалом в руке. Меня даже не так поразил сам факт этого сватовства, как форма, в которой оно было выражено. «Я хочу жениться» – так, пожалуй, говорят своим родителям, а не родителям невесты.
– Вы хотите сказать, что просите руки Авроры, – поправила я его мягко.
– Да. Я хочу жениться на ней, – повторил он, не замечая моей поправки.
Честно говоря, у меня и в мыслях не было относиться ко всему этому серьезно. Не то чтобы Дени Брюман мне не нравился. Я просто не считала его достойным Авроры. Да и Аврора – она же еще ребенок.
– Как вы это себе представляете, сударь? – спросила я.
– Что именно?
– Сколько вам лет, можете вы сказать?
– Скоро будет двадцать четыре, – настороженно ответил он, слегка краснея.
«На четыре года младше меня, – подумала я. – Юнец. Нет, он не для Авроры».
– Итак, сударь, вам только двадцать четыре года. Вы, насколько мне известно, еще не закончили свой курс в Политехнической школе. У вас нет ни занятия, ни состояния.
– У меня есть отец, мадам, – сказал он.
– А у вашего отца есть молодая жена и, возможно, будут еще дети. Кроме того, встречаясь с вашим отцом, я поневоле думала, что он пока не горит желанием оставить все вам. Простите меня, если я говорю слишком откровенно. Только любовь к Авроре принуждает меня к этому.
– Мы будем жить у нас, мадам, – решительно заявил он. – В нашем доме. Мадемуазель Аврора никому не помешает.
– Я и не хочу, чтобы она кому-то мешала. Когда я выходила замуж, муж приводил меня в свой дом.
– Но дом отца будет моим! – воскликнул он, взъерошив волосы.– И состояние, и имущество… Я ведь единственный сын.
– Сударь, я уже говорила вам, что думаю по этому поводу.
Помолчав, я спросила:
– Кстати, где же он? Ваш отец? Почему он не пришел с вами? Это было бы так естественно.
