Я опасалась просить его о чем–либо. Все-таки он и так безмерно помог мне, можно сказать, спас. Ему однажды удалось уговорить Барраса встретиться со мной, но встреча сорвалась, и об еще одной попытке я просить не осмеливалась, зная, как много у Талейрана своих собственных проблем. Я полагалась на угрозы, высказанные мною Клавьеру, но Талейрану ничего об этом не рассказывала. Мне было достаточно просто видеться с ним, гулять в Люксембургском саду, получать приглашения в его дом. Я беседовала с ним, и после этих бесед мне всегда казалось, что я побывала в старом Версале.
Я рассказала ему, что Дени Брюман просил руки Авроры, а потом спросила:
– Господин де Талейран, вы слышали что-нибудь о затруднениях, постигших эту семью?
Мы были в уютном уголке Люксембургского сада, неподалеку от дворца. Талейран прохаживался взад-вперед, опираясь на трость с золотым набалдашником, а я сидела на скамейке, наслаждаясь теплом и солнечными лучами, льющимися сквозь листву. Все вокруг пропахло цветущей черемухой, ее ароматные цветы белым туманом стелились над лужайками.
Талейран остановился, пристально глядя на меня.
– Вы полагаете, я интересуюсь этим?
– Я полагаю, вы интересуетесь всем. Вы знаете все, господин де Талейран. Так неужели вы ничего не слышали о Брюманах?
– Я слышал, что Жак Брюман изрядно погорел на лицензиях, данных ему Директорией. Он потерял, пожалуй, половину состояния.
– Каким образом погорел?
– Его лишили лицензий, моя дорогая, стало быть, лишили того, на чем нынче все богатеют. Кроме того, начато расследование его деятельности, и он вынужден откупаться от правосудия.
– А почему его лишили лицензий?
– Потому что эти лицензии пожелал забрать себе Клавьер. И натравить Директорию на Брюмана тоже, я думаю, пожелал он. Клавьер и Баррас – большие друзья. Они кормят друг друга. Баррас дает Клавьеру преференции в поставках, Клавьер делится с Баррасом заработками.
Я задумалась. Без сомнения, почти полное разорение Брюмана было делом рук Клавьера. Он не может отомстить мне, поэтому мстит Валентине.
Талейран чуть иронично спросил:
– Вам не кажется, что и вы виновны в несчастьях, постигших Брюмана?
Я вспыхнула.
– Если и виновна, то невольно.
– Вы многим стали поперек горла, мадам дю Шатлэ, с тех пор, как приехали в Париж.
– Господин де Талейран, не могли бы вы…
Я была взбешена тем, что слышу от него такие обвинения. Уж он-то знает, что я никому не хотела зла. Он прервал меня:
– А не могли бы вы согласиться на обмен?
– Какой обмен? – спросила я озадаченно.
– Обмен «господина де Талейрана» на просто Мориса.
Я невольно улыбнулась. Нельзя сказать, что я ожидала такого предложения, но оно польстило мне. Оно словно усилило то взаимопонимание, которое между нами установилось.
– А прилично ли это будет? – спросила я чуть лукаво. – Никому не известная бретонская дама называет министра иностранных дел просто Морис?
– Скажите лучше, что бретонская дама желает подчеркнуть свою молодость, а мою старость.
Ему было сорок пять, и он, конечно же, шутил. Он и сам не считал себя старым, а я и подавно.
– Хорошо, – сказала я. – Вы тоже можете называть меня Сюзанной.
– Друг мой, да ведь я уже раз десять это сделал.
Он опустился рядом со мной на скамейку. В руках у него была веточка белой сирени. Он осторожно положил ее мне на колени, при этом его рука задержалась на моей руке, затянутой в кружевную митенку.
– Сирень, – проговорил он задумчиво. – Застывшее эхо мая.
– Кто это сказал?
– Это сказал я, моя дорогая. Я тоже немного поэт. Знали бы вы, сколько книг и поэзий я перечитал ребенком в библиотеке коллежа, когда мною днями никто не интересовался.
Он вдруг сжал мою руку, потом отпустил, и вздох вырвался у него из груди. Какое-то легкое волнение вдруг охватило меня. Я впервые отчетливо почувствовала, что очень нравлюсь ему как женщина. Сознание этого, смешанное с благодарностью, которую я испытывала к Талейрану, поразило меня.
– Морис, – прошептала я, коснувшись пальцами его локтя. – Я хочу сказать, что вы мне очень симпатичны.
– М-да? – протянул он иронично. – Я мало кому симпатичен.
– Вы клевещете на себя. Вы сами знаете, как обаятельны.
– Это слова друга? Или, может быть, женщины?
Я невольно смутилась, ибо совсем не ожидала столь дерзкого вопроса. Он не стал настаивать на ответе. Его взгляд очень внимательно изучал мое лицо.
– Знаете, моя милая, очень трудно, будучи в вашем обществе, не замечать того, как вы хороши. Вы просто прекрасны. И я все думаю…
– Что?
– Я думаю, откуда у вас эти глаза? Ну не могут в Бретани появиться такие глаза… Или бретонцы до такой степени изменились?
Я засмеялась.
– А как же ваши досье, дорогой Морис, неужели в них нет данных обо мне?
– Насчет ваших глаз – никаких… Вы же не в отца, в этом нет сомнения.
– Я могу гордиться, сударь. Я для вас загадка. Этим не каждый в Париже может похвастать.
Он продолжал так же внимательно, почти зачарованно смотреть на меня, и я почувствовала, что легкий румянец появляется у меня на щеках.
– Да, эти глаза, – повторил Талейран.– А эти губы…
