Словом, мне очень хотелось вернуться в Бретань. Это желание усиливалось с каждым днем, превратившись наконец, в настоящую страсть. Я не хотела больше ничего. Только этого.
3
Я часто виделась с Талейраном – через каждые два-три дня, лучше узнавала его и, пожалуй, начинала верить, что то, что он говорил мне о дружбе, – правда. Он был на первый взгляд не самый приятный человек: без сомнения, обходительный и обворожительный, но в то же время хитрый, проницательный, циничный, беспринципный. Вернее, его принципом стала именно беспринципность. Казалось, он ничего не делает без умысла. Остряки, наблюдая за ним, говорили, что, когда Талейран умрет, все спросят: «Интересно, для чего ему это понадобилось?» Он не брезговал ни взятками, ни предательством – правда, перед самим актом измены предпочитал различными приемами дать понять предаваемому, каким образом собирается поступить…
Уж мне-то было хорошо известно, как в 1789 году негодовал несчастный король Людовик, узнав, что епископ Отенский, которому он в свое время оказал доверие и, собственно, возвел в епископский сан, теперь примкнул в Учредительном собрании к революционерам, предав и своего покровителя, и церковь, которая так щедро снабжала его деньгами. «Подумать только, сударыни! – восклицал король в семейном кругу. – Ведь это тот самый молодой прелат, о любовной жизни которого ходило столько сплетен. У него была официальная любовница, графиня де Флао, с которой он жил открыто, и незаконный сын от нее. Меня уговаривали не давать ему столь высокого сана. Против него высказывались самые уважаемые духовные лица… Но я проявил снисходительность и со словами «это его исправит» сделал господина Талейрана епископом. Себе на беду, как выяснилось!»
С другой стороны, сам Талейран, когда ему напоминали об этом, только пожимал плечами и говорил, что даже его блестящий ум не в силах был остановить перемен, накатывавшихся на Францию, и спасти Старый порядок.
Кроме того, с его слов я знала, как тягостен был для него сам выбор сутаны как жизненного предназначения. Рожденный для государственного поприща, старший сын в семье, он из-за невнимания кормилицы и равнодушия матери в детстве неизлечимо повредил ногу.
Увечье закрыло для него все пути, кроме одного – стези аббата. Женщины, которых он так любил, светская жизнь, в которой он умел блистать как никто, высоты политики, о которых он грезил с юности, – все отныне было для него недоступно в открытую. Став церковником вынужденно, он скрыто боролся с этой насмешкой судьбы, потому что не в силах быть вести жизнь, для которой не чувствовал себя предназначенным. Революция дала ему шанс законно – по крайней мере, в соответствии с новыми законами – покончить с этим кошмаром и отказаться от сана. Уже очень давно бывший епископ Отенский не носил духовных одежд и вел вполне светскую жизнь, вспоминая о тех временах, когда ему доводилось притворяться святым отцом, с содроганием.
Нынче его обожали женщины. Даже те, с которыми он давно расстался и изменил им, становились навсегда его восторженными почитательницами. Настоящий сибарит, с неотразимыми манерами вельможи Старого порядка, галантный, остроумный, умеющий тонко льстить и столь же тонко высмеивать, он кружил головы многим аристократкам, а уж о новоявленных буржуазных светских дамах и говорить нечего. Он был необыкновенно умен и проницателен. Он понимал лучше всех, куда дует ветер и за кем в данный момент следует идти. И, что странно для карьериста и взяточника, он обладал чувством собственного достоинства и ни перед кем не заискивал. Он умел убеждать. У него были друзья, и те, с кем он дружил, никогда не имели оснований на него жаловаться. Пожалуй, дружба с ним означала немного и влюбленность. Он и мне порой кружил голову, и я не могла в этом не признаться.
Но сейчас, весной 1798 года, он переживал трудные дни. Он не так давно получил должность министра иностранных дел, и в третий раз в жизни ему приходилось начинать все сначала. Он снова должен был зарабатывать доверие – на сей раз Директории. Это давалось ему туго: он льстил Баррасу, но не мог преодолеть антипатии Ребеля и подозрительности, с которой относились к нему остальные члены Директории. Им нужен был его ум, но к нему они не могли привыкнуть. Даже возглавив «синее» министерство, он в чем-то оставался белым, и они это чувствовали.
С помощью Бонапарта, как я понимала, Талейран надеялся вновь начать восхождение наверх. Но Бонапарт отплыл в Египет, и бывший епископ Отенский снова остался один на один с враждебными ему директорами, зная, что в случае очередной перетасовки в правительстве легко может потерять свой пост.
