Тоже о нем скорбит.
Перенеси, Всевышний,
В богом забытый скит.
Ока не вынет ворон,
Если ты сам летуч.
Жми на четыре стороны
Выше ходячих туч.
Найти, как водится, не просто
Ответ на вечные вопросы:
Догнал ли Ахиллес Тортиллу
И что Сивилла покурила?
И можно ли в рассудке здравом
Сразиться с целым Минотавром?
И правда ли, что он исчадье
Чресчур порочного зачатья?
Войти ж в Елену может каждый
Единожды и даже дважды,
Она – как вешняя река —
И широка, и глубока.
Обсели мухи абажур.
И я немного посижу.
Отрезанный ломоть доем.
Запью холодным бытием.
Всяк думу горькую отбрось
О том, что вкривь пошло и вкось.
Что жизнь, как детская юла,
Без подзавода замерла.
В ночь с понедельника на среду
Я крепко спал, мне снился сон:
В салон съезжаются к обеду
Кареты с четырёх сторон.
И я в трескучем тарантасе
Туда же правлю: людный зал.
Царице зала поклоняся,
Чешу со скуки причиндал.
Тут столько лиц туземной знати,
Не всех мне суждено узнати.
Я прислоняюсь к косяку:
Что светит на моем веку?
Я дальше сон не досмотрел
И бледный на кровати сел.
И тут из хмари поднебесной
Мне голос слышится чудесный:
«Крепись, мой неразумный брат!
Никто ни в чем не виноват,
Нет ни империи, ни хунты,
И лишь к войне приводят бунты».
Дети солому палят. Алые снегири
Порхают снаружи. Мысли горят внутри.
Огнище главное вижу, обширней нет.
До зорь достаёт его тонкий бухарский свет.
А далее, далее – сплошь непроглядный мрак,
Что там за кромкой огня? Не понять никак.
Уже не торфяник – неведомо, кто зажёг.
А ниже и глубже – какой-то саксонский смог
Равнину окутал, все этажи души.
Круши мою спину, в алмаз мои сны кроши —
А мрака не меньше, сколь факел тоски ни жги,
Кипящая льётся лава, но не видать ни зги.
Перелётные птицы поведали, возвратясь:
Как сгинул, – повсюду одни лишь воронки
И на пляжах чернеет мазутная грязь.
Упало-пропало, прошло без следа —
Покрыла полмира большая вода.
А что же в итоге? Трофический ил,
В котором народы творец схоронил.
Потопа великого страшная гладь
Открыта, как некогда в клетку тетрадь.
На первой странице при взмахе весла —
Смешной человечек заместо числа.
Как белые мухи садятся на чёрный след.
Давно и в помине прошедшего боле нет.
Нет боли. И поле, уставшее от серпа,
Ложится под спуд – покрывает его крупа.
И я порастаю рождественской скорлупой,
В желток обращаюсь, в белке нахожу покой —
В белёсом тумане, дурмане с карминным ртом,
В крещенском буране, мятущемся за мостом.
Над горизонтом дым,
Куры в клубах кудахчут,
Боязно молодым,
А старикам тем паче.
Плачет по бабе яр,
Втоптаны в грязь куртины,
Ваньку свалял фигляр,
И под ярмом хребтины.
Невыносимый гнёт
Распрей, кровищ, оружий
С плеч однова падёт,
В черные грянув лужи.
Камень достигнет дна,
Как основанья храма.
Останется тишина,
Бывшая до Адама.
А. Никитину
Рассядется порода. На масличной
Забьют ключи. Случайный бедуин
Поднимет обожжённую табличку —
Осколок незапамятных руин.
Шилейко-младший разберёт вотивы:
Номенклатуру допотопных царств,
Правителей исчезнувших активы,
Помянник милосердий и коварств.
Ты сам из тех – длинноголов и смугл —
Чей царствен очерк савроматских скул.
И рассудить бы надо, в чем тут дело,
Но лампочка давно перегорела.
Слова сгустились в моросящий дождь.
Читай роман по отсырелым спинам
И, заработав кашель и ангину,
Эвтерпу с Каллиопой не тревожь.
Пусть в вышних не узнают про тебя,
Решая достославные проблемы,
Как то: терзания стареющей Елены,
Утилизация троянского коня.
Твои делишки так же далеки
От эпоса, как сон эротомана
От флегматизма подлинной нирваны
И кирзовые всмятку сапоги.
Вдохни поглубже. Это – просто дождь
Без околичностей, подтекста и намёка.
Судьба ни в чём не знает экивока,
И почерка её не разберёшь.
Всё было чинно и серьёзно:
Кабак, былинный разговор.
Потом, как будто под наркозом,
Короткий рейс в гостиный двор.
Не пела свадьба, не плясала,
И шафером – приблудный кот.
Но искры вышли из кресала,
И пот истёк на коверкот.
И счастлива была невеста,
В рассветный сънъ погружена,
Ей в тучах пыли и асбеста
Другая виделась страна,
Где он – владыка, пусть шерстистый,
Как юкагирский носорог,
На ней златистое монисто
И дорогой сафьян сапог.
Ах, только бы не просыпаться,
И грезить-грезить день-деньской,
И никогда не подыматься
С перин, обтянутых камкой.
За невидимую Стену
Заглянув в начале самом,
Пустоту великой сцены
Ощутишь в себе, как драму.
Пожалеешь, что судьбине
Поколенья жизнь отдали.
Капли красные рябины
Заржавели, как медали.
На притуле – кот Василий,
На столе кухонном – брашно.
О любви как высшей силе,
И задумываться страшно.
