— Вот оказались бы вы, дорогая, в Париже тогда, весной 1789 года, — Серпьери все более и более горячился, — вы бы почувствовали, поняли бы, что существует общая воля. Да, да! Не ваша воля, не моя, не чья-то еще, а воля всех нас вместе, когда наши личные желания сливаются воедино, когда все желают только одного, что хорошо для всех сразу. И как только люди захотят одного и того же, они тотчас почувствуют себя свободными. Ох, бесконечно свободнее, нежели прежде! Эх, вам бы тоже пережить этот волнующий, необыкновенный день, когда мы клялись в зале для игры в мяч! А вскоре пришло известие о падении Бастилии — тюрьмы, символа деспотии и средневековья. До поздней ночи третьего августа, когда Национальное собрание в праздничной обстановке единодушно с радостью и волнением положило конец феодальным привилегиям! Присутствовали бы вы на Ассамблее двадцать шестого августа, когда все, как один, голосовали за Декларацию прав человека и гражданина! Это была поистине общая воля, которая несомненно желала блага всем, провозглашая человеческие права! Каждый пункт Декларации отменял какое-нибудь нестерпимое злоупотребление. Декларация провозгласила свободу передвижения, свободу печати, свободу совести, право частной собственности, всеобщее равенство, разделение доходов поровну… И каждую статью французы одобрили всем сердцем. Да что я говорю! Любой человек одобрил бы, если б только присутствовал на Ассамблее.
Арианна молчала. Ее трогало волнение Серпьери. И она не стала высказывать дальше свои мысли. Тогда помыслы, думала она, оставались неиспорченными. Они чувствовали себя братьями, были воодушевлены и преисполнены восторга. Но когда начались разногласия, они решили утвердить и укрепить единство силой, а братство — гильотиной. Это поступки безумцев. Безумцев.
Когда карета остановилась возле театра «Ла Скала», Арианна почувствовала, что сердце ее вот-вот выскочит из груди. Слуга открыл дверцу, и Джулио помог жене выйти. Она обеими руками придерживала платье. В фойе к ним подошел капельдинер — с поклоном принял манто и плащ и отнес их в ложу.
Арианна любила бывать в «Ла Скала». Едва только входила сюда, всегда испытывала особое волнение. Случалось, плакала, слушая арию или же любуясь на балерин, порхающих по сцене, словно мотыльки. Однако не только музыка влекла ее сюда, но и вся его атмосфера. Театр не считался королевским, но оказался волшебным, чем-то невероятным, что в своих детских мечтах она даже представить не могла. Ее фантазия, опиравшаяся на рассказы падре Арнальдо, на книги и изредка попадавшиеся гравюры, не в состоянии была вообразить что-либо подобное.
Миланцы гордились своим театром. «Ла Скала» занимал важнейшее место в жизни города, определял ее ритм. Он, можно сказать, отсчитывал пульс великосветской жизни миланского общества и возбуждал немало страстей.
Любители музыки жили ожиданием новой оперы либо спешили на возобновление старой, а то сходили с ума по необыкновенному балету или обсуждали предстоящее празднество. Дамы с волнением готовились к очередному событию в его стенах и шили новые роскошные туалеты. Влюбленные с трепетом ожидали встречи в ложе, любовники украдкой договаривались в фойе о часе и месте тайного свидания на следующий день. В казино театра игроки оставляли свои состояния едва ли не до последнего гроша. Все прошли через этот игорный зал, испытав радость успеха, а то и горечь проигрыша. Все без исключения. И ее муж тоже.
Арианна и Джулио направились к центральному входу в партер. Из переполненного зала в фойе доносился оживленный гул голосов. Сияя от счастья, Арианна повторяла себе, что все это слишком прекрасно, чтобы быть реальностью. Но именно сегодняшним вечером еще одна причина делала ее особенно возбужденной и заставляла повторять эти слова. Ожидая ребенка, она очень долго не выходила в свет и не посещала «Да Скала» с августа прошлого, 1795 года.
Она твердо решила не появляться в обществе, пока не обретет прежнюю стройность. Джулио не удалось переубедить ее. Первые два месяца после рождения сына она тоже предпочла провести в уединении. Конечно, она гордилась ребенком и своим решением принести небольшую жертву, отказавшись от празднеств, балов, театра и салонных игр.
Она с удовольствием провела несколько месяцев дома, часами гуляя по парку, и все же ей казалось странным, что в столь раннем возрасте, в восемнадцать лет, она уже стала матерью, представлялось иной раз, будто такое произошло, как во сне.
Ребенку она уделяла не много времени. Младенец не доставлял ей радости, она не знала, как с ним обращаться, боялась причинить боль. Когда хотела что-то сделать, все получалось неловко, неумело. А Джулио, смотря на жену, только смеялся. И потому она отдала сына на попечение Марты.
— Ты ведь привыкла, вырастила меня, можешь вырастить и моего сына, — с улыбкой сказала она. И больше не переживала, спокойно ожидая, пока младенец подрастет и можно будет играть с ним.
