— Крайне жаль, что тут нет ни короля, ни королевы, ни лаже премьер-министра, а будь они ыесь, я сумел бы понять, кто же все-таки командует в Неаполитанском королевстве — они или вы. Так или иначе, адмирал, моту заверить вас, что ваш флот никогда не смог бы захватить Неаполь. И договор о капитуляции следует соблюдать.
— Договор расторгается! — воскликнул Нельсон.
— Послушайте, адмирал. Знаете, как я поступлю в таком случае? Отдам приказ Армии святой веры отойти на позиции, которые она занимала двадцать первого июня, вернуть замки республиканцам. А вы уж тогда сами позаботитесь выбить их оттуда.
Кардинал поднялся и обратился к Марио:
— Идемте! — Потом повернулся к Нельсону: — Надеюсь, вы не вздумаете задерживать нас как заложников? Этого я вам весьма и весьма не советую делать.
Леди Гамильтон переменила отношение к Руффо. Она в слезах бросилась к ногам кардинала:
— Прошу вас, ваше высокопреосвященство, очень прошу! Мы стольким обязаны вам! Королева все эти месяцы только о вас и говорит. Она любит вас, она признательна вам. Конечно, конечно, ваше высокопреосвященство, без Армии святой веры никто не смог бы отвоевать королевство.
Пока леди Гамильтон говорила все это, Нельсон отошел в сторону вместе с Троубриджем и Белли. Марио прислушался к их разговору.
— Сейчас отправлю его в Палермо, — заявил Нельсон, — и там его осудят за столь постыдное предательство.
— Ради бога, адмирал, — возразил Троубридж. — В городе восемьдесят тысяч солдат, все бесконечно преданы кардиналу. Если вы так поступите, они пойдут маршем на Палермо и посадят на трон Руффо. Подобные идеи уже бродят в некоторых лихих головах.
— Предательство, вот что это такое, предательство! — настаивал Нельсон.
— Но мы ничего не можем сделать, — продолжал Троубридж. — Если кардинал вернет французам и республиканцам позиции, которые они занимали двадцать первого июня, Неаполь будет для нас потерян.
В кают-компании образовались две группы. С одной стороны Эмма Гамильтон, ее муж, кардинал и Марио. С другой — три английских высоких чина. Некоторое время все молчали, посматривая друг на друга и соображая, как же быть. Когда кардинал опять направился к выходу, а леди Гамильтон тщетно старалась удержать его. Нельсон сказал:
— Хорошо, ваше высокопреосвященство, я принимаю капитуляцию. И не буду мешать отступлению вражеских войск.
Марио обрадовался, невольно выразив свое чувство жестом, а кардинал улыбнулся. Леди Гамильтон бросилась в объятия Нельсона.
— О, дорогой, дорогой, как ты великодушен! Я увижусь с королевой и все расскажу ей. Как я счастлива, как я счастлива!
Руффо стоял возле своего письменного стола. Одной рукой перебирал бумаги, а другую прижимал к груди. Марио заметил, как постарел кардинал. Он еще помнил его в Мельфи энергичным, моложавым, горячим, всегда готовым пошутить. За два ужасных месяца после захвата Неаполя он сильно изменился. Теперь его полномочия ограничивались только армией. Его отстранили от управления городом и юридической власти.
В июле и августе Руффо всеми силами старался по возможности предотвратить грабежи, казни, конфискацию имущества. Но это удавалось ему все хуже и хуже. В конце концов ему самому пришлось посылать прошения и сносить унижения. Однако, по всей видимости, произошло что-то еще более серьезное. У Марио мелькнуло подозрение, не грозит ли Руффо уголовная ответственность.
— Как поживаете, дорогой Марио? — спросил кардинал. — Извините, что вызвал вас, но мне хотелось ввести вас в курс дела. Вчера в Валенце скончался его святейшество Пий VI. Он умер в плену у французов.
Руффо сообщил об этом глухим голосом, подбородок у него дрожал. Марио опустил голову, не зная, что сказать, чтобы облегчить горе кардинала. Руффо рос на коленях у папы. Он всегда оставался его помощником, занимал важные административные посты в Ватикане.
— Да, в плену у французов, — повторил кардинал с тяжелым, горестным вздохом. — И мне ничего не удалось сделать для его освобождения. Я никогда не забывал о нем, вы знаете. Конечно, не только лояльность по отношению к Бурбонам побудила меня начать войну, но и обида, нанесенная папе. Я думал о нем и тогда, когда позволил французам безнаказанно отступать. Мне необходимо было получить возможность вести с Францией переговоры.
Кардинал опустился в кресло.
— Я потерпел неудачу, нет, скорее — полный провал. Понимаю теперь, что не должен был начинать войну. Не следовало высаживаться в Калабрии. Для этой войны мне пришлось собрать бандитов, головорезов, убийц, чудовищ. Конечно, я всеми силами старался контролировать их действия, всячески сдерживать. Пытался умерять их жестокость. Но не сумел. Разбои в Кротоне, в Альтамире, бойня в Неаполе — все произошло по моей вине. А к тому же заключенные в тюрьме «Гранили». Там их, наверное, тысячи полторы. Полсотни расстреляли у меня на глазах. Я пришел в ужас. Но меня уверяли, что это мошенники, очень влиятельные республиканские главари. Я надеялся, что так оно и было. Лишь бы заглушить свой собственный страх, свою совесть.
