– Я привык, детка. Дом кажется мне печальным, но это для меня не в новинку. Мы с вашей бабушкой были здесь очень счастливы! Я ни к чему не притронулся; оставил все ее вещи, так что меня не покидает ощущение, что она все еще здесь. К тому же у меня хорошие соседи. Теперь я обращаюсь к ним по именам: они настояли на этом сегодня утром. Франк одолжил мне прошлогодние французские журналы с кроссвордами. Если бы вы знали, как это занимает мои мысли… Когда я ищу ответы, я меньше думаю о нашей Эмме. Наконец ты вернулась, Жасент! Я удивился, когда сегодня утром Лорик сообщил мне эту новость. Еще он рассказал, что ты бросила свою работу в больнице Роберваля. Знаешь, мне кажется, что это не совсем правильное решение! Я думал, ты повременишь с этим.
– Мне необходимо было что-то изменить, дедушка, – ответила Жасент. – Было сложно там оставаться, вдали от всех вас. Матушка-настоятельница это поняла. Меня быстро заменят. Это случилось всего лишь чуть раньше, чем я предполагала. По этому случаю я думала встретиться завтра с мэром, ведь он мог бы предложить мне какое-то помещение, но у нас с Сидони возникла идея снять соседний домик.
Фердинанд с недовольным видом насупил брови. Он безмолвно наливал чай. Руки его задрожали.
– Что с тобой, дедушка? – обеспокоенно спросила Сидони.
– Я надеялся поговорить с вами обеими о другом, о том, что меня волнует… вот что со мной, – пробурчал он. – Не стоило бы забывать о смерти вашей сестры. Я говорил об этом соседям: в этой истории что-то неладно. Моего мнения никто не спросил. Но вам я сейчас его выскажу.
– Мы тебя слушаем, – сказала Жасент – решительный вид деда встревожил ее.
Они с сестрой вздрогнули от неожиданности, когда Фердинанд вдруг резко ударил кулаком по столу.
– Возможно, это был не несчастный случай, – заявил он. – Когда этот дурачок Паком нашел ее, стоило предупредить полицию. Как она могла утонуть? Она же плавала лучше всех! Черт возьми, я не слабоумный, не глухой и не слепой. Вчера ваша мать выскочила отсюда в одной ночной рубашке, с босыми ногами и пустилась бежать, громко проклиная вашего отца, который был тем временем на ферме. Альберта держала в руках листок бумаги. Но ты, Сидони, когда зашла после обеда по пути из универсама, ничего мне не сказала, ничего не объяснила. Господи, какое это несчастье – быть стариком! Если бы мне удалось вернуть свои ноги двадцатилетнего парня, я бы все обшарил, поговорил бы с жителями деревни, с матерью Пакома, например. Жасент, Брижит принесла тебе сумку Эммы; я сидел тогда здесь, за этим самым столом. Шамплен начал нести какой-то вздор, но я в это не поверил. Что от меня скрывают?
Сестры многозначительно переглянулись. Сидони попробовала перевести тему:
– Мы расскажем тебе, дедушка, обещаем. А пока мы хотели бы спросить у тебя, кому принадлежит дом по соседству. Мы с Жасент хотели бы его арендовать. Я могла бы открыть там ателье, Жасент – врачебный кабинет. Мы бы жили рядом с тобой, а на велосипедах быстро добирались бы на ферму.
Странно, но после этих слов губы Фердинанда вдруг растянулись в улыбке, выражение его лица смягчилось.
– Соседний дом? Он принадлежал одной женщине, учительнице, которую жители Сен-Прима прозвали Прекрасной Англичанкой. Все дома на улице Лаберж были построены после большого пожара 1870 года. Бедные мои девочки, лучше каждый год переживать наводнения, подобные нынешнему, чем такой пожар. Муниципалитет Роберваль, в состав которого входили Сен-Прим, Сен-Фелисьен, Шамбор и Роберваль, пострадал больше всего. Осталось около пятидесяти построек; у ста пятидесяти семей из двухсот больше не было крыши над головой. Я видел жуткие сцены, такие, от которых можно поседеть раньше времени. Охваченные пламенем овцы неслись, не видя перед собой дороги, люди искали хоть какую-то воду, пытались обернуться влажной листвой или просто взбирались на деревья. Это случилось как раз в мае, весна тогда была сухой, очень сухой. Кто-то сжигал поваленные деревья, расчищая просеку, а лес тогда был совсем рядом. Поднялся северный ветер. Он принес распространившийся вокруг запах серы и пламя, быстро покрывшее округу. Огонь приближался со скоростью бегущей галопом лошади.
– Боже мой! – вся дрожа, воскликнула Сидони.
– Почему ты не рассказывал нам этого раньше, дедушка? – спросила Жасент.
– Я не хотел вас пугать. У нас с вашей бабушкой было столько ужасных воспоминаний о том пожаре! Хотелось как можно скорее забыть об этой картине конца света, о криках тех, кто сгорал заживо. В Шамборе – пятеро погибших и много изувеченных, а сколько случаев помешательства! Вся провизия была уничтожена, а также дома, белье, инструменты, стройматериалы… Загорелся даже остров Траверс из-за занесенных на него ветром тлеющих угольков. А затем началось движение всеобщей солидарности. Те, кого беда минула, развозили зерно и провизию, делились бельем и одеждой. Среди дымящихся поленьев я нашел прожаренного кролика, мы с моим братом и Олимпией съели его. Вашей бабушке тогда было шестнадцать, мне – двадцать.
– Вы были уже помолвлены? – поинтересовалась Жасент.
