– Боже милостивый, да вы ледяная! – воскликнула она. – Жасент, принеси грелку и кипяток. Я прихватила растения, которые нужно будет заварить.
– Хорошо, я займусь этим.
Сидони подняла голову от своей работы и бросила на гостью заинтригованный взгляд. Она не понимала того почти слепого доверия, которое ее сестра испытывала по отношению к этой смуглой немолодой женщине, совсем не выглядевшей на свой возраст. К тому же бесцеремонность Матильды вкупе с прямолинейностью не могли не приводить девушку в смущение. Но Сидони готова была принять хоть самого дьявола, лишь бы он был в силах вернуть матери желание жить.
– После трагической гибели Эммы я словно потеряла голову, – призналась Альберта. – Но я заставила себя продолжать дышать, есть и передвигаться. Хотя какой смысл рассказывать о том, что вам уже известно от Жасент? Она вам рассказала про Шамплена? О том, что он со мной сделал перед тем, как на мне жениться.
– В общих чертах, – осторожно ответила Матильда. – Я прочитала это в ваших глазах сразу же, когда вас впервые увидела. Послушайте-ка, мадам! Чего вы, в сущности, боитесь? То, что вашу дочь станут очернять в газетах, – это еще не факт. К тому же те, кто прочитает статью, наверняка через два-три месяца просто об этом забудут. Жуткие истории печатаются в газетах каждый божий день, черным по белому. То, что причиняет вам боль, заключено не в сельских пересудах и не в прессе. Оно сидит внутри вас, вот здесь.
Матильда дотронулась до груди Альберты, у сердца.
– Вам кажется, что вы потеряли вашу девочку не один раз, а дважды, потому что вы думали, что она другая. Немного ветреная, но при этом рассудительная; любительница танцев и развлечений, но при этом серьезная. Вы должны простить Эмму, иначе вас будет разъедать изнутри и зиму вы не переживете.
– Мне все равно!
– А как же мы, мама? – с обидой воскликнула Сидони. – Тебе нет дела до того горя и отчаяния, которое обрушится на нас, если ты умрешь, если тебя больше не будет с нами? Матильда права, ты должна простить Эмму за ее ошибки.
Задыхаясь, Альберта в отчаянии потрясла головой.
– Я так сильно хотела бы, чтобы она вернулась, пришла домой, как раньше! Мы бы поговорили с ней за чашкой чая, и она поклялась бы мне, что все те слухи, которые о ней разносят, – всего лишь клевета… Вы не знаете самого худшего, Матильда. Убийца Эммы утверждает, что Эмма уже рожала, втайне от нас, – у нее была девочка. Ребенок, сразу же после рождения оставленный непонятно кому.
– Ах!
Жасент, которая как раз возвращалась, услышала это восклицание и успела заметить, что смуглое лицо их с матерью подруги приняло странное выражение.
– Так ты знала об этом, Матильда! – с упреком выкрикнула девушка. – И ты ничего мне об этом не сказала!
– Не сердись, мне было известно немного. Это случилось тогда, когда я готовила Эмму в последний путь. Я говорила тебе, что тогда осмотрела ее, чтобы убедиться, что какой-нибудь подонок ее не изнасиловал. Диплома у меня нет, но до переезда сюда я долгое время была повитухой. В интимных местах у женщины есть кое-что, что не обманет наметанный глаз. Я четко увидела, что Эмма была беременна и что она уже рожала, потому что ее живот был зашит – на это указывал небольшой шрам.
Сидони поднялась, охваченная возмущением. Она была уверена, что Матильде следовало рассказать им об этом гораздо раньше. Чтобы не закричать от негодования, она выскочила из комнаты, хлопнув за собой дверью. Она легко сбежала по ступенькам крыльца и поспешила к старенькому Звонку, упряжному коню Клутье, который поприветствовал девушку коротким ржанием; добрые карие глаза животного частично закрывала рыжая грива.
– Я задыхаюсь, Звонок, я больше не могу! Временами меня охватывает желание сбежать, сесть на поезд со своим чемоданчиком и выйти только в Квебеке. Но в чем-то я похожа на тебя: я так же связана с фермой Клутье. Я довольствуюсь одной лишь маленькой мечтой: обосноваться на улице Лаберж. Какие амбиции, правда?
Она прижалась лбом к шее животного, сдерживая исполненные разочарования рыдания, – ее горло словно сжалось в тисках. Плечи девушки ссутулились под тяжестью невидимой ноши, ставшей для нее непосильной.
– Мадемуазель? С вами все хорошо? – послышался мужской голос за ее спиной.
Сидони узнала этот необыкновенный тембр. Это был Журден Прово. Сидони думала, что оба полицейских покинули Сен-Прим, ведь их машины на дороге больше не было видно.
– Зачем вы здесь? – сухо спросила она.
– Мне нужно допросить некую Матильду. По всей видимости, она сейчас у вас. Я встретил кюре перед церковью. Эта дама предупредила святого отца о том, что отлучится повидать вас. Мой начальник беседует с мэром. Ему еще нужно кое с кем увидеться. А я вернулся пешком. Прошу прощения, мадемуазель, но мне показалось, что вы плакали. Состояние вашей матери ухудшилось?
Сидони, будучи во взвинченном состоянии и в то же время смущаясь от учтивости незнакомца, ответила не очень-то любезно.
– Вы беспокоитесь о состоянии моей матери… это что, часть вашего расследования? – бросила она, испепеляя его взглядом своих зеленых глаз.
