– Да, действительно, об этом много болтали. В связи с этими наводнениями каждый хотел знать, что происходит у озера. Все читали
– Более трех лет назад, в начале 1925 года, Эмма работала у вас, – сказала Сидони, внезапно осмелев.
– Боже милостивый, вот так новость! Но я так и не видела эту мадемуазель. Мне ее порекомендовал мэр Сен-Прима. Она должна была явиться ко мне в лавку, но так и не пришла. Я подумала, что у нее возникли какие-то проблемы, возможно, с родителями, и нашла на это место более серьезного работника.
Жасент была подавлена. Она окинула окружавший их красочный беспорядок обеспокоенным взглядом.
– Однако наша сестра провела в Перибонке три месяца. Она писала домой. Ведь правда, Сидо?
– Да, письма были отправлены отсюда. Эмма писала, что ей нравится в лавке.
Торговка возвела руки к небу. Эти посетительницы в черном, с обеспокоенными лицами, вызывали в ней жалость. Она не решалась ранить их еще сильнее, раскрывая перед ними правду.
– Это была ложь, – ответила она наконец. – Я не хочу вас оскорбить, мадемуазели. Вот только, если верить статье в газете, ваша сестра, как мне кажется, вела довольно-таки свободный образ жизни. И это длилось не один год, вы понимаете, что я хочу сказать? Я не привыкла судить других людей, а еще меньше тех, кого постигла трагическая участь, но так обманывать свою семью в столь юном возрасте! Она наверняка посылала письма из Перибонки для того, чтобы заставить всех поверить тому, что находится здесь.
Маргарита Лагасе произнесла эти слова с некоторым сомнением, однако ее мимика говорила сама за себя.
«Боже мой, эта женщина предполагает, что у Эммы был здесь любовник, что она вела распутную жизнь уже в шестнадцать лет, – подумала Жасент. – Мне плевать на ее мнение. Увы! Она не сможет нам помочь».
Однако Сидони почему-то рьяно настаивала на своем:
– Мадам, вы действительно уверены в том, что никогда не видели Эмму? Постарайтесь припомнить. Первые месяцы зимы 1925-го, темноволосая молодая девушка, с такими же кудрявыми, как у вас, волосами, крохотная, худенькая, веселая…
– Бедное мое дитя, но сюда заходит много людей, и такие девушки в том числе!
– Она могла войти, решить, что не хочет у вас работать, и сразу же выйти.
– Возможно, – согласилась Маргарита Лагасе. – Но даже если все было именно так, я этого не помню. И я все еще не понимаю, что вам от меня нужно. Меня ждут мои бухгалтерские книги, в них сам черт ногу сломит.
– Простите нас, мадам, – вздохнула Жасент. – Мы не станем вас задерживать. Спасибо за то, что приняли нас.
– Не за что. Мои соболезнования! Это грязная история, я вам сочувствую.
Сидони вышла первой, пробормотав «до свидания». Она бросила исполненный разочарования взгляд на ряд окруженных садом деревянных домиков, затем стала рассматривать церковный колокол. Жасент догнала сестру и взяла ее за руку.
– Нужно было сначала все выяснить, прежде чем отправиться в монастырь, – заметила она. – Идем, Сидо. Будем надеяться, что сестра Сент-Бландин все еще в Перибонке.
– Будем надеяться. Но где могла находиться Эмма на протяжении трех месяцев, без денег? Может быть, как раз в монастыре?
– Очень скоро мы об этом узнаем. Идем.
– Господи! Жасент, почему она не рассказала мне о своей беременности? Я бы встала на ее защиту.
– Ты права, мама обожала малышку. У вас обеих был шанс смягчить папу. Как бы там ни было, уже поздно. Нужно молиться, Сидо, молиться всем сердцем, чтобы Господь привел нас к Анатали.
Фердинанд Лавиолетт покинул двор фермы, сопровождаемый мечтательным взглядом своей дочери, которая провела его до крыльца. Альберта воспользовалась случаем, чтобы показать отцу, какого уровня достигала вода во время паводков; он мог лично удостовериться в коричневатых отметках на фасаде здания.
Как они и договаривались, старик пообедал с дочерью и Шампленом. Его зять съел порцию свиного пирога, приготовленного Сидони накануне, затем отправился к Жактансу Тибо – тот попросил соседа помочь ему подковать лошадь.
«Папа как-то странно смотрел на меня. Он что-то во мне увидел? – спрашивала себя Альберта. – Наверное, я изменилась!»
Она в растерянности стала рассматривать свое изображение в маленьком зеркальце, подвешенном на гвоздь у кухонной раковины. «Господи, будто молодая девушка!» Несмотря на туго стянутые в пучок волосы и черное платье с высоким воротником, Альберта до сих пор чувствовала себя соблазнительной, настолько хорошо она ощущала свое тело. К тому же она обнаружила, что ее лицо посвежело, черты стали более мягкими.
Смущенная, будто бы ее застали с поличным во время самолюбования, Альберта принялась молиться перед темным и лакированным распятием, выделявшимся на покрашенной в желтый цвет внутренней стене:
