– Давай вернемся на ферму, Жасент, мы теряем время, – прошептала Сидони за спиной Матильды.
– Да замолчи же! – ответила ей сестра.
– Да, так будет лучше, моя хорошая, – согласилась целительница. – В чем ты меня упрекаешь? Мой разум затуманен твоими дурными мыслями. Не нужно было приходить, если ты думаешь, что я не могу вам помочь.
Ошеломленная надменным тоном Матильды, Сидони бросила на Жасент отчаянный взгляд. В быстром ответном взгляде сестры она прочла неодобрение.
– Простите меня, – пролепетала Сидони. – Я не хотела вас обидеть.
– Хм, не продолжай! – проворчала Матильда. – Ты – красивая роза, но очень колючая. Мне жаль твоего будущего мужа. Ладно, не будем злиться друг на друга. На этот раз я буду использовать обычную колоду карт. А вам, девушки, нужно будет изо всех сил думать об Эмме и ее девочке, повторяя ее имя – Анатали. Но тут есть еще одна проблема. Если какая-то семья удочерила или приняла к себе эту крошку, ее могли назвать по-другому.
Матильда бережно сложила таро, вынула из кожаного футляра карты среднего размера и принялась ловко их тасовать. По завершении нескольких манипуляций, оставшихся для обеих сестер загадкой, хозяйка, полуприкрыв веки и учащенно дыша, произнесла:
– Анатали жива, в этом я могу вас заверить, но ее окутывают тени. Все смутно, мне сложно объяснить вам, какое послание я получила.
Жасент не решалась больше задавать вопросов, Сидони – тем более. Они выполняли указания Матильды и делали это так усердно, что звучание имени Анатали вскружило им головы. Внезапно они увидели, как Матильда начала дрожать и прикрывать лицо руками.
– Ничего, я не вижу больше ничего. Все смешивается. Позже, когда я останусь одна, я попробую еще раз погадать. Я устала.
– Мы оставим тебя, – сказала Жасент.
Однако интуиция подсказывала ей, что ее пожилая подруга скрывала от них что-то важное. Сидони едва слышно попрощалась и вышла первой, с облегчением глядя на ясное небо, на фоне которого вырисовывался церковный колокол. Она прошла своим легким шагом те несколько метров, которые отделяли ее от входа в храм.
Жасент в это время умоляла Матильду:
– Я не приведу больше сестру, но скажи мне, что произошло. Я готова услышать худшее. Если у тебя плохое предчувствие, я предпочитаю знать об этом.
– Ты выдумываешь, детка. Возьми меня за руки! Они ледяные, не так ли? Я очень хотела найти выход и ответить на твои вопросы, но злоупотребила своими силами. Мне нужно ненадолго прилечь, чтобы согреться. Через час господин кюре будет ждать меня с супом. И больше не приводи ко мне Сидони, мы друг другу не нравимся. Такое отношение вызывает разрушительные волны.
Эльфин и Валлас Ганье поддерживали свою кузину: ноги Фелиции подкашивались от пронимавшей ее нервной дрожи. Под холмиком земли, насыпанным над гробом из ели, этим туманным утром Фелиция похоронила свои мечты о великой любви и семь лет супружеской жизни. Ненависть, поселившаяся в ее сердце, уничтожила всякое сострадание, всякую способность прощать.
– Вернемся домой, – предложил Люсьен Ганье. – Ты не стоишь на ногах, Фелиция.
Молодая вдова в жемчужно-сером костюме и в покрывающей ее светлые волосы черной шляпке с вуалеткой согласно кивнула головой.
– Иду, дядя, – прошептала она, пугающе бледная. – В похоронном бюро я заказала каменную стелу. Валлас, ты проследишь за тем, чтобы ее доставили и установили? Там будут только имена и даты, больше ничего.
– Хорошо, я этим займусь, – заверил кузен. – Я принесу на могилу белые цветы. Ребенок имеет на это право.
Кладбище было безлюдным. Даже могильщик поспешил уйти, сославшись на обеденный перерыв.
– Ребенок – да, конечно, – вздохнула Фелиция – женщина потребовала, чтобы ее мертворожденного сына похоронили в гробу Теодора.
Держась за руку Эльфин, она бросила на могилу прощальный взгляд.
– Я хотела бы уже оказаться в Шикутими, – прошептала Фелиция на ухо кузине. – Родители так вежливо говорили со мной по телефону. Ты не передумала, Эльфин? Ты поедешь со мной?
– Я обещала тебе. Я привязалась к Уилфреду, моему самому очаровательному племяннику.
– Осенью папа планирует поездку в Нью-Йорк. Мы возьмем и тебя.
Черты Эльфин прояснились. Ничто не могло ее обрадовать сильнее. Образ Пьера Дебьена стирался из ее памяти, и любовь к нему постепенно отпускала ее сердце. «Пусть женится на своей Жасент, и пусть они будут несчастны!» – мысленно съязвила она.
В этот момент Фелиция, будучи на грани нервного срыва, разразилась рыданиями. Тело ее содрогалось. Люсьен и Валлас поспешили поддержать женщину. Им пришлось почти что нести ее до машины. Желая присутствовать на похоронах, вдова ослушалась рекомендаций доктора Гослена, который находил ее еще слишком слабой. Часы, последовавшие за родами, были очень тягостными. Лежа в постели, мертвенно-бледная Фелиция бессильно причитала:
