– Мужчина, которого я любила, стал убийцей. Он убил свою любовницу – «банальное преступление», как пишут газеты. Но он убил еще двоих детей: ребенка этой девки и нашего сына. Если бы у него хватило смелости не совершать над собой этого чудовищного поступка, я родила бы красивого здорового малыша. Наш брак был запятнан ложью и изменой. Орудием моего наказания Бог избрал ребенка, потому что я поклялась в верности подлому человеку, которого в первую очередь интересовали мои деньги. Я догадывалась об этом, однако закрывала на это глаза.
Члены семьи сменяли друг друга у ее постели, в первую очередь из-за риска послеродовой инфекции, но также для того, чтобы убедить вдову в том, что доктор Мюррей любил ее. Эльфин справлялась с этой непростой задачей лучше остальных – ее кузина болезненно воспринимала нравоучительные речи Люсьена о будто бы столь распространенном мужском непостоянстве или же медицинские теории доктора Гослена. Он считал, что ребенка, обвитого пуповиной, неизбежно ждала бы смерть, вне зависимости от обстоятельств.
Эльфин не обманывала кузину. Она произнесла слова, которые смогли унять ее боль:
– Фелиция, я часто наблюдала за вами, тобой и твоим супругом, начиная со дня вашей свадьбы и до последнего ужина, который состоялся в этом доме. Он питал к тебе уважение; ты представляла для него совершенную женщину, а твое прекрасное воспитание побуждало и его блистать в светских кругах. В день, когда крестили Уилфреда, я помню, что перед церемонией он поцеловал тебя в губы. Ты отдала ему все, в этом ты права. И любовь, в которой он тебе клялся, была искренним чувством, а не желанием обладать тобой и твоим состоянием. Если бы Эмма Клутье не встала у вас на пути, Теодор никогда, слышишь меня, никогда бы тебе не изменил. Эта девушка была вертихвосткой, я догадалась об этом по тому, как о ней говорил Пьер. Я думаю, на земле есть создания, цель которых – посеять несчастье и распутство, все разрушить. Такие, как Эмма Клутье! И ее сестра Жасент не лучше.
Это были именно те слова, которые хотела услышать Фелиция, двадцативосьмилетняя вдова, носящая траур по мертворожденному сыну.
Примерно две недели протекли в относительном спокойствии, которое Жасент сравнивала с прекращением военных действий между двумя битвами. «Это ненадолго, затишье не может просто так продолжаться», – думала она, покусывая кончик своей ручки.
Сведения, которые им с Сидони удалось добыть в Перибонке, в первые дни после их поездки оказались новым источником скорби. При мысли о том, что ее младшая дочь посреди зимы была узницей в стенах какого-то семейного пансиона, Альберта принялась осыпать себя горькими упреками. И даже Шамплен, причудливым образом ставший более мягким, воскликнул, что стал бы искать свою дочь, если бы ему было известно, что с ней.
– Неужели, папа? – удивился Лорик. – Нет, ты говоришь это потому, что Эмма мертва, а тогда ты бы заявил, что она может там оставаться.
За спорами последовало некое подобие покоя. Однако накануне вечером в семье не прекращали размышлять о том, как же найти малышку Анатали. Но нескончаемые дискуссии оказались безрезультатными. Письма, отправленные Жасент сестрам-августинкам в Шикутими и в епархию, тоже остались без ответа.
Вздохнув, Жасент перечитала письмо, которое только что написала Пьеру. Он работал на лесопилке в Сен-Фелисьене, где намеревался трудиться по меньшей мере до их свадьбы.
