Расстояние, которое ей необходимо было преодолеть, было довольно незначительным. Однако вскоре девушка пожалела о своем решении. Вмиг поднялся ветер, резкий, яростный, разрушительный. Он поднимал снежные завесы и с ужасающим завыванием расшатывал дымовые трубы. Деревня казалась пустынной, люди в спешке запирались в своих домах. «Господи, защити меня!» – в страхе взмолилась Жасент, согнувшись и шаг за шагом медленно продвигаясь.
Она определила, где находится, по внушительному строению церкви и уличным фонарям. Своим упорным продвижением в сумерках она как будто бросала вызов судьбе, молниеносно обрекающей людей на смерть и несчастья. Если бы она набралась храбрости и силы воли, то могла бы найти какое-то теплое, уютное укрытие. «Со мной ничего не может случиться, со мной ничего не должно случиться», – повторяла она, ослепленная промерзшим ветром.
Внезапно ее охватило видение. Перед ней предстало озеро, каким оно было утром – безобидным узником льдов. Превратившись в огромную белоснежную равнину с усмиренной под ее толщей водой, озеро перестало быть ее врагом, водяным монстром, убившим ее сестру, к которому она относилась со смешанным чувством страха и уважения.
– Эмма, моя малышка Эмма, я так тебя любила, я так тебя люблю! – закричала она.
Звук ее голоса потонул в завываниях снежной бури, но в то же мгновение в ее сознании появился сияющий образ – Эммино лицо, озаренное лучезарной улыбкой и искрящееся божественным светом.
– Господи, всемогущий Боже! – простонала Жасент. – Эмма, помоги мне!
В это мгновение она почувствовала, как за руку ее схватила чья-то сильная рука. Кто-то увлекал ее за собой.
– Идем сюда, голубушка, ты уже прошла дом священника.
Это оказалась Матильда, накидка с капюшоном придавала ее фигуре внушительности. Женщина провела ее к двустворчатой двери, за которой были и свет, и тепло, на которые Жасент так уповала.
Через минуту Жасент вошла в комнату старого священника. Матильда и викарий помогли девушке снять пальто, покрытую замерзшим снегом шапку и взяли из рук сумку с инструментами.
– Она тебе не понадобится, – прошептала целительница. – Господина кюре уже соборовали. Но он требовал, чтобы ты пришла.
Не снимая своего халата, Жасент откинула назад прилипшие ко лбу пряди волос. В свой смертный час священник походил на любого другого прикованного к постели старика, снедаемого безжалостной болью.
– Жасент, дитя мое, подойди. Скорее, у нас так мало времени! – пробормотал старик.
Жасент, невероятно взволнованная, присела на стул у изголовья его постели, где Матильда провела бо́льшую часть дня.
– Вам очень больно, отец? – тихо спросила Жасент.
– Господь наш Иисус страдал гораздо больше моего. Ты одна, правда, одна? Я почти ничего не вижу.
– Да, я одна. Дверь закрыта.
– Да простит меня Господь! Этим вечером мне придется нарушить тайну исповеди, но я думаю, что совершу это ради благого дела. Если бы я ушел, не поговорив с тобой, дитя мое, на небесах мне не было бы покоя.
Сердце Жасент принялось бешено колотиться. Она бережно взяла холодную руку кюре в свою, теплую и крепкую.
– Я слушаю вас, отец мой.
– Перед наступлением лета моя славная Матильда с равнодушным видом стала забрасывать меня вопросами. Я понял,
Агонизирующий старик с трудом дышал, однако продолжил:
– Затем – ваши объявления в газетах. Я прочитал их и не мог для себя решить, каким был мой долг: молчать или рассказать вам о том, что знаю. Вы искали маленькую невинную девочку, божьего ягненка.
– Да, отец, наши поиски были долгими, – пробормотала Жасент, еле сдерживая слезы. – Убийца нашей сестры, доктор Мюррей, рассказал нам о ее существовании, обвинив Эмму в том, что она бросила свое дитя.
– Год назад, накануне Рождества, твоя сестра пришла исповедаться. Возможно, тогда, в эти посвященные празднованию рождения Господа нашего Иисуса Христа дни, угрызения совести стали для нее непосильными.
Кюре закрыл глаза: силы его были на исходе. Жасент сжала пальцы, словно пытаясь удержать его в мире живых. Кюре повернул к ней свою седую голову и с улыбкой моргнул.
