– Не совсем, – ответил я и не соврал… почти.
Я выбрал не улицу, а целый район, через который мы с братом проходили всего раз, в один из предыдущих приездов в город.
Густав унюхал, куда мы идем, еще до того, как увидел. В четырех кварталах южнее уже чувствовался запах горящего мусора и раскаленных жаровен, неведомых пряностей и нищеты.
– Дерьмо, – вздохнул Старый. – Как же я не догадался.
– Вот-вот, – ухмыльнулся я. – А стоило бы.
Через несколько минут мы вошли в Чайна-таун.
При входе в Чайна-таун не было приветственных табличек, по крайней мере на английском языке. Однако через дорогу мы заметили своего рода комитет по встрече.
Белый малый с плакатами на груди и на спине изрыгал лозунги и совал прокламации всем прохожим одной с ним расы. На груди у него красовалась надпись: «ЗАЩИТИМ БЕЛЫХ РАБОЧИХ – КИТАЙЦЫ, ВОН ИЗ КАЛИФОРНИИ!!!»
– Помните: если идете в Чайна-таун, держите деньги в карманах! – брызгая слюной, проорал он нам с братом, когда мы попытались обойти его. – Каждый доллар, отданный китаезам, вы отбираете у настоящих американцев!
–
К моему удивлению, мужчина лишь ухмыльнулся и сунул мне в руки брошюрку.
– Попроси кого‑нибудь перевести тебе, друг, – сказал он. – Колбасники, макаронники, пшеки, лягушатники – неважно. Мы, белые, должны стоять друг за дружку.
–
Человек-сэндвич дружески помахал мне вслед, не ведая, конечно, как я пообещал поступить с его брошюркой.
– Что там внутри, такая же муть? – спросил Густав, ткнув в брошюру.
Я опустил глаза и прочел вслух название:
– «Желтая угроза: как косоглазые орды губят Америку, издание Антикулийской лиги…»
– Ну да, ясно, – оборвал меня брат. – Такая же муть.
Я бросил прокламацию туда, куда, как учила нас незабвенная
Просто перейдя через улицу, мы словно разом пересекли весь Тихий океан. Еще пару секунд назад мы были в старых добрых Соединенных Штатах, но теперь, куда ни глянь, нас окружал Китай.
С каждого балкона огромными перезрелыми фруктами свисали бумажные фонари; cтены почти сплошь покрывали плакаты и вывески, испещренные угловатыми иероглифами Поднебесной, напоминающими поле игры в крестики-нолики. Здания делились на две группы: приземистые убогие халупы и высокие островерхие башенки, ощетинившиеся яркими, искусно вырезанными деревянными украшениями.
Что касается людей, здесь присутствовала исключительно одна группа: по узким улицам сплошь сновали китайцы в черных шляпах или круглых шапочках, свободных блузах и мешковатых штанах.
Причем отсутствовали не только белые. Женщин и детей тоже почти не наблюдалось. Когда на улице попадалась китаянка, большинство соплеменников откровенно пялились на нее, особенно если она была молодой, симпатичной и закутанной в яркие шелка.
Мы с Густавом тоже притягивали взгляды, поскольку я решил забраться в Чайна-таун как можно глубже, а местных жителей вряд ли часто посещали ковбои в стетсоновских шляпах вроде моего брата. Когда мы проходили мимо, все головы поворачивались в нашу сторону, а лавочники задерживались в дверях, чтобы поглазеть на нас. Несколько раз я пытался кивать в знак приветствия, но ответа не получал. И только когда я наконец нашел достаточно подозрительное место, где мы могли бы попрактиковаться в дедукции, угрюмого вида зеленщик толкнул свою тележку с капустой и ринулся прочь, пробормотав что‑то вроде «фиг вам». Это могло значить что угодно, но только не «чувствуйте себя как дома».
– Ну вот мы и пришли, – сказал я, широко разводя руки. – Выбирай человека, Шерлок, и вперед.
Старый указал на удаляющегося торговца капустой.
– Несложно определить, чем он зарабатывает себе на жизнь.
– Уверен, старина Холмс сумел бы определить его возраст, вес, рост, вероисповедание, размер шляпы, любимый цвет, а также когда он в последний раз стриг ногти на ногах. А ты что видишь? Он женат? Есть дети? Курит сигары? Играет в азартные игры? Ковыряет в носу, лежа в постели? Что ел на завтрак? Кто гладит ему нижнее белье? Да и глаженое ли у него белье? Черт возьми, а он вообще носит нижнее белье? Скажи что‑нибудь. Хоть что‑то.
– Эй, не так быстро! – огрызнулся Густав. – Я еще не выбрал этого малого. У меня ведь есть минута, чтобы найти цель, разве не так?
«Теперь уже тридцать секунд», – хотел сказать я.
