— Отпусти меня! Нуриэль, зачем? Великий Ори покарает тебя, что ты делаешь! Хватит! Мне страшно! Ты пугаешь меня! — отчаянно кричит совсем юная девушка, у которой никогда не хватит сил противостоять такому гиганту. Полуобнаженный мужчина хватает ее за запястья, и в эту же секунду я чувствую резкую боль [в своих.] Как будто это его руки сжимают их…кричу, но эти двое не слышат меня. Не видят …[меня нет.] Наверное, это все предсмертная агония, лихорадка, может быть, те самые муки перед попаданием в ад…я не знаю, что это, и не хочу знать. Мне просто хочется исчезнуть, испариться, но новый шквал эмоций и чувств обрушивается на меня с каждым криком девушки. С каждым грубым движением Нуриэля. Он поднимает ее руки над головой, распяв беззащитное тело на сбившихся покрывалах. Она выгибается дугой, но от боли, а не наслаждения…
— Sent ` s tantaresherisa, Mandisa(*Ты же хочешь, чтобы я сделал тебя своей, Мандиса, — удивительно, но они говорят на другом языке. Я никогда его не слышала. И при этом почему-то прекрасно понимаю смысл всех слов, хотя лучше бы не понимала….
— Признайся, ты позволяла ему то, что никогда не позволяла мне? — Нуриэль резко обхватывает ее скулы, и [мои] в ответ обдает новой порцией саднящей боли. Я ментально сливаюсь с несчастной девушкой и даже чувствую ее слезы на своих щеках… — И это после всего, через что мы прошли вместе? Сколько можно ждать? Ты давно не ребенок и должна понимать, чем закончатся твои игры. К Саху разговоры, я все равно возьму тебя, Мандиса, — злобное рычание мужчины превращается почти в нежный шепот, когда он склоняется надо мной, над нами, и почти бережно проводит пальцами по моим губам. Я стону в голос, но уже не от страха, а от секундной слабости: мне даже кажется, что я не против почувствовать его губы на своих губах, узнать вкус этого мужчины, напоминающего мне дикого воина, обезумевшего от страсти. Он наклоняется ближе и, проводя языком по моим губам, раскрывает их и проникает в рот…
