У меня не возникало такого чувства. Возможно, потому, что, родившись в небогатой семье, я всегда знал, что можно и нужно выжить и без денег. Но мне нравилась моя жизнь состоятельного мужчины. Просто не до такой степени, чтобы мог отказаться от всего, что поддерживало во мне жизнь. Моей дочери, родителей и друзей. Я бы, и глазом не моргнув, потратил каждый доллар, отдал бы все свои деньги, лишь бы Луна обрела голос. Эди подняла взгляд и ответила мне усталой улыбкой.
– Ты хороший человек, Трент.
В этом я сомневался, но мысль о том, что я должен быть хорошим, пусть даже только ради нее, крепко мной завладела.
Мы просидели там еще полчаса, а потом я вышел взять нам сэндвичей в ближайшей забегаловке. Мы поели, сидя на влажных, покрытых каплями скамейках возле больницы, а потом вернулись в приемную на четвертом этаже. Эди, словно ребенок, жевала ворот майки и смотрела в окно. С тех пор, как я приехал, она уже дважды пыталась дозвониться до отца. Он так и не взял трубку.
– Тебе, наверное, пора идти. Уже очень поздно, и Луна будет волноваться. К тому же непохоже, что я смогу уйти в ближайшее время, так что…
– Я останусь, – я отмел ее волнения.
Не потому, что поступить так было человечно, ведь к черту эту человечность, а потому, что она была здесь одна, и я, как эгоист, хотел, чтобы она была со мной. Неважно как. Даже в таких обстоятельствах.
– Тебе правда не следует этого делать.
Она отпустила намокший ворот майки и прикусила губу. Мы встретились взглядом.
– Я знаю.
Эди опустила голову мне на плечо и разрыдалась. И я дал ей выплакаться.
Даже когда она заснула у меня на руках, я не мог пошевелиться, а дождался, пока ее тихое сопение коснется моих ушей.
Потом я тихонько отнес ее в палату матери и уложил на диван рядом с больничной койкой. Свет все еще горел. Они обе были слишком измотаны, чтобы обращать на него внимание. Я перевел взгляд с одной на другую. Они были очень похожи, и все же совершенно разные.
Той ночью я слишком долго смотрел на Эди.
Той ночью я изменился.
Той ночью я ничего не взял у Эди Ван Дер Зи. А впервые за многие годы отдал какую-то часть себя. И что хуже всего – мне никогда не вернуть ее назад.
Она принадлежала ей.
Навсегда.
У группы A Great Big World есть песня «Say Something». По идее она была о любви, но для меня она всегда будет песней, под которую я плакала, когда села в автобус от Сан-Диего до Тодос-Сантоса, вставив наушники поглубже в уши, чтобы заглушить весь окружающий мир после того, как Тео меня ударил.
Он сделал это не специально. Я это знала. Должно быть, ужасно оказаться в заточении его головы. Все, что давалось мне легко, для него было чуждо и незнакомо. Но о том, чтобы отказаться от него лишь потому, что он не мог озвучить свои чувства, не могло быть и речи.
И я не могла сдаться сейчас.
Воскресенье прошло не так, как мы с Трентом планировали.
Пока я металась в палате матери, Трент всю ночь спал в приемной. Потом он поехал домой, чтобы принять душ, забрать Луну у Камилы и отвезти ее к своим родителям, которые вернулись в город из Вегаса.
Я воспользовалась возможностью заехать домой, чтобы помыться и перекусить. Посреди ночи мама пришла в себя. Она была в сознании, но едва понимала, что происходит. Мы поговорили, пока Трент ждал снаружи. Она рассказала, как в субботу поздно вечером отец пришел домой и озвучил ей новость так, будто зачитывал некролог дальнему родственнику. Сказала, что ему было наплевать, когда документы о разводе, которые он положил перед ней на стол, так намокли от ее слез, что невозможно было прочесть ни строчки.
Я приняла долгий, обжигающий душ, надела свободное летнее платье желтого цвета, а потом в тишине и одиночестве съела завтрак за кухонным столом. Гранола, йогурт и кокосовая вода.
Мой дом находился в охраняемом жилом комплексе, расположенном в элитном районе Тодос-Сантоса под названием Ла Виста. Чтобы попасть на его территорию, нужно было знать код или кого-то из полусонных охранников у ворот. По этой причине я сначала не обратила внимания на то, что возле моего дома кто-то сигналил. Предположила, что это был друг молодого парнишки, жившего через дорогу, и мысленно отругала их за громкий шум воскресным утром.
Я терпеть не могла подростков. Меня даже не волновало, что теоретически я и сама была одной из них. Я бросила в раковину миску из-под йогурта, не имея никакого желания ее мыть, но передумала. Можно было оставить ее домработнице, но это было не в моей натуре. И неважно, что мои родители многое принимали как должное. Я принялась мыть миску, чувствуя, будто несу на плечах тяжесть всего мира.
Где черти носили Эдриана, парня, который жил напротив? Обычно он чуть ли не прыгал из окна второго этажа, чтобы поскорее пойти гулять с друзьями. Я молча сердилась и, вытерев миску и стакан, из которого пила, направилась к двери.
